— Кыш! — гавкнул Лысый.

— Вы не имеете права бить арестантов, — отчеканила моя защитница.

— Чего?

— Рукоприкладство в трудовых поселениях запрещено.

— Кыш отсюдова, говорю, мелочь, а то сама получишь!

— Ну давайте! — упрямица не отошла ни на шаг. — Ударьте! Посмотрим потом, как отреагирует на это ваше непосредственное начальство!

— Вот у начальства и спроси, по какому праву они дали приказ разрешить мне рукоприкладство! А теперь пошла прочь, пока мозги не вышиб!

— Иди-иди, — сказал я, переживая, как бы этот птенчик на самом деле не получил по уху от Лысого. Этому все равно, кого бить; он в этом отношении совсем не сексист — всем одинаково раздаст кулаков.

Девушка упрямо покачала головой и сложила руки на груди.

— Ты чего? — растерялся Лысый, и, не получив ответа, спросил: — Ты же сама на него напала.

— Я действовала осторожно и бережно, а вы били с расчетом, чтобы нанести тяжелые повреждения — человеку, ослабленному после изолятора. Это может трактоваться как покушение на жизнь.

Я приподнялся, как мог, и посмотрел на красноволосую. Скверно: она все еще влюблена в меня, моя негодный актерский этюд не поспособствовал катарсису, то есть, в данном случае, ее безразличию ко мне. Она будет защищать меня до последнего.

Девушка покосилась на меня, проверить, как я там, и наши взгляды встретились.

— Так вы реально любо-о-о-внички, — хмыкнул Лысый, и сплюнул на землю. — Вот оно что, вот откуда взялось эо-ри. Старшему надзирателю надо бы узнать об этом.

— Дружочек, ты ошибся, — сказал я, но охранник уже уверовал в этот свой вывод и торжествующе на нас смотрел.

Я всего лишь хотел нагрубить девчонке, чтобы мы никогда больше случайно энергетически не сцепились, чтобы больше ни у кого из нас не было проблем, но получилось наоборот. Не понимаю только, что такого странного в том, что мы якобы «любовнички», арестантам ведь разрешено заводить связи.

— Ну иди, доложи ему, — сказала красноволосая охраннику. — А я скажу, что ты нас прикрывал и о многом не докладывал начальству, потому что Малейв пообещал тебе денег. Это такая же неправда, как и то, что между мной с этим… с Малейвом что-то есть. Посмотрим, чья ложь будет талантливее. Посмотрим, кому поверят.

— Ты что, мне угрожаешь? — поразился Лысый.

— Приходится, — вздохнула девушка с сожалением.

— Рептилоиды бы вас обоих пожрали, — буркнул охранник. — Чтобы я вас вместе больше не видел.

— Да хватит уже бурчать, злыдень ты лысый, — сказал я миролюбиво. — Я всего лишь подкатил к девчонке, а она меня отшила. Ну, не знал я, что она уже занята. Она ведь занята, да? Кем-то из надзирателей? Раз так, больше никаких вопросов.

Красноволосая, так отменно державшаяся до этого момента, помрачнела, нахмурилась и, резко развернувшись, ушла.

— Она спит с Хальдом, со старшим, — пояснил Лысый, поднимая меня и даже заботливо отряхивая.

— Вот из-за чего весь сыр-бор. Я не ту арестантку выбрал. Хальд не-е-ервничает. Не буду больше злить его, ведь всякому ясно, что между звездой Союза и надзирателем любая женщина выберет звезду.

— Держись от нее подальше, иначе и впрямь умрешь. Бесславно, — зловеще предупредил Лысый.

— Ладно. Но только ради твоего спокойствия, — уверил я.

Вряд ли девушке понравилось мое поведение — и отлично. День-два-неделя и ничего не останется от ее чувств ко мне, и ничего не останется от нашей возможной энергетической связи.

Тана

После странного разговора с Найте я была сама не своя и почти не реагировала на завуалированные жалобы О-Тайлы, которая мучилась присутствием Удора, и на самого Удора я тоже не реагировала, даже когда он практически силком вытащил меня потанцевать. С трудом подбирая слова, парень попытался разузнать, почему на него сердится О-Тайла, но, в третий раз услышав от меня «Что ты сказал? Прости, я задумалась», оставил попытки поговорить и отвел меня к подруге.

Кое-как дождавшись окончания «празднества», мы с О-Тайлой разошлись по жилым корпусам, одинаково недовольные, а я еще и взволнованная. Уже лежа на койке, я снова и снова анализировали нашу встречу с Малейвом.

Зря я опасалась, что он свихнется после второй недели в изоляторе. Да, выглядел он плохо, но он и при первой нашей встрече так выглядел. Пожалуй, похудел всего-то на пару кило, и ничего в его скуластом лице разительно не переменилось, только взгляд стал острее, злее, пристальнее — и ничего в этом взгляде не было безумного.

Когда он спросил меня, давно ли я в него влюблена, я от неожиданности чуть не брякнула, что с пятнадцати лет. К счастью, я этого не сказала, и обошлась другим ответом, точнее — другим вопросом. Но все, что я говорила, только уверяло его в том, что я к нему неравнодушна, и он посматривал на меня со скучающим и чуть-чуть жалостливым видом: «Бедняжка, мне тебя жаль, у тебя нет шансов».