Шрифт:
Белы глаза их.
В них застыл обжигающий холодом огонь.
Этот огонь живёт и в моих зрачках.
Жертва попятилась, но обнаружила, что позади неё - обрыв. Она споткнулась, остановилась, но не закричала и сейчас. В её глазах я увидел экстаз, который ослеплял её и прожигал до нутра. Сейчас она была как никогда близка к пределу, на котором существую я, к той грани, что разделяет природу и личность. Повторяя моё движение, она воздела к небу свои тонкие ручонки, которые никогда не вынесут его тяжести.
Она смотрела на меня вопросительно и благоговейно, как на наставника.
Я расхохотался в полный голос.
Дура дурой.
– Взять её!
– закричал я.
– Ату, ребята! Ату!
Волки набросились на жертву и сорвали с неё сначала одежду, затем - кожу, затем - плоть, оставив один оголённый нерв. Мир тут же вошёл с ним в острейший резонанс.
Нерв трепетал и безмолвно вопил от тоски, восторга, злости, радости, боли, наслаждения, безумия, покоя, усталости, боли, страха, счастья, боли, боли, боли, одной только завуалированной боли, которая умело притворялась всем остальным.
Я отозвал стаю и подошёл ближе.
Нерв извивался, реагируя на всякое колебание воздуха.
– Теперь ты почти бог, - сказал я.
– Чувствуешь?
Нерв не издал ни звука. Он не умел говорить.
Жестом указательного пальца я вознёс его к небесам и бросил на потеху метели. Мои волки кинулись вдогон, обнажив клыки-иглы.
Принеся жертву самому себе, я долго танцевал на краю обрыва. Свежая кровь ещё лилась с неба, крася в багрянец полоску заката. Полдень давно превратился в мертвенные сумерки. Я танцевал, царапая их ногтями, не в силах ни прерваться, ни освободиться.
Я танцевал до самой ночи, но серебряный снег не сохранил моих следов.
Оно и к лучшему, пожалуй.