У нас не было времени на размышления. Я кипятила воду и стерилизовала инструменты для доктора и одновременно пыталась подбодрить вашу матушку. День был ужасно жаркий. Пот ручьями тек со лба, заливая мне глаза. Я всю жизнь ношу очки, и в тот день мне приходилось постоянно протирать их. Я чудом успела все подготовить, и, как всегда, до последней минуты не приезжал доктор. Он, бедняжка, принимал роды в другом доме и валился с ног от усталости.

Вы сами, леди Гвендолин, не очень-то облегчили нам работу. Все плохое, что могло случиться, — случилось. Наконец доктор Салтер передал вас мне и сказал:» Боюсь, она мертва, сестра «.

— Мертва! — вскричала я.

— Да, так он и сказал, — подтвердила сестра Гендерсон. — Признаться, несколько часов у нас не было никакой надежды. Вы были такой крохотной, вся серо-синего цвета, который свидетельствует об асфиксии, в вас не было ни единого признака жизни. Я энергично шлепала вас, но все безрезультатно. Потом доктор крикнул:» Сестра, сюда!«, и мне пришлось заняться вашей матушкой.

Прежде чем уйти, я завернула вас в пеленку и положила на другую кровать, которая стояла в той же комнате. Помню, в тот момент я подумала, как будет расстроена ваша матушка, когда все узнает. Я не могу видеть мертвых младенцев, я страшно переживаю.

Не прошло и пяти минут, как нас с доктором заставил вздрогнуть резкий крик. Он издал удивленный возглас, а я со всех ног бросилась туда, где оставила вас. О, чудо: вы были живы! Ваш ротик был открыт, вы пытались закричать. Я быстро взялась за работу, и через несколько секунд стало очевидно, что вы полны решимости жить.

» Я не понимаю этого, сестра «, — сказал мне позже доктор Салтер. Признаюсь, леди Гвендолин, мы с ним оба поняли, что он ошибся в своем диагнозе, что могло бы кончиться плохо. Но если бы мы видели в вас хоть искорку жизни, мы работали бы с большим усердием.

— Как странно, — промолвила я. — Очень странно!

В моей голове одна мысль сменяла другую: имеет ли все это какое-то значение? Связано ли внезапное возвращение к жизни мертвого младенца с теми теориями и домыслами, которые я уже успела откинуть как абсурдные?

— А где находился дом моей бабушки? — спросила я.

— О, это самое интересное, — ответила сестра Гендерсон. — Сейчас его не существует. Его снесли через несколько лет после вашего рождения. Но он стоял рядом с тем особняком, где будет ваш новый дом.

— По соседству с Чеддей-Хаусом? — переспросила я.

— У них была общая стена, — уточнила сестра Гендерсон. — Я даже помню машину сэра Филиппа, которая ждала его у подъезда. Я всегда с восхищением смотрела на нее, когда ходила гулять. Это был огромный синий» роллс-ройс «.

— А вы помните что-нибудь о… — запинаясь, проговорила я, — ., о трагедии, которая случилась в Чедлей-Хаусе? Тогда…

— Ну, раз вы спросили меня об этом, леди Гвендолин, — ответила она, — я не буду делать вид, будто ничего не помню. Все газеты пестрели сообщениям о том событии, да и слуги в доме вашей бабушки болтали об этом — людей подобного уровня невозможно заставить замолчать, не так ли? Но самое странное заключалось в том, что все случилось в тот момент, когда вы появились на свет.

— В тот момент? — прошептала я.

— Да, — сказала сестра Гендерсон, настолько увлеченная своим рассказом, что не заметила ничего необычного в моем голосе. — Вы родились между половиной восьмого и восемью часами вечера. Не могу назвать более точное время. И тогда же эта бедняжка упала из окна соседнего дома. Доктор Салтлер сам рассказал мне об этом на следующий день. Когда я провожала его, вокруг дома все еще стояла толпа, и он узнал, что произошло.

— В то же самое время, — повторила я.

— Это было ужасно для сэра Филиппа, — продолжала сестра Гендерсон. — Мне было так жаль его, и с тех пор каждый раз, когда я видела его фотографию в газетах, я вспоминала о той трагедии. Я очень сочувствовала ему. Вокруг дома целыми днями рыскали репортеры.

Хотя все это казалось слишком фантастичным, слишком необычным, во мне росла уверенность, что в этом был некий смысл. Это не могло быть простым совпадением — все факты, все случайности наваливались на меня, давили на меня, лишали меня возможности отрицать их.

— События тех лет напомнили мне о другом случае, который произошел на севере Англии, — сказала сестра Гендерсон.

Она продолжала говорить, а я думала о младенце, которого отложили в сторону, решив, что он мертв, о другой жизни, которая закончилась в момент рождения, когда Надя упала на тротуар. Но на самом ли деле ее жизнь закончилась? Воспарила ли ее душа в небеса или, как частица жизни, принадлежавшей Нади, втекла в неподвижное тельце младенца, который должен был стать мною? Мне вспомнилось все, что произошло со мной за последние месяцы, все мои размышления по поводу переселения душ. Они требовали моего суждения, требовали, чтобы я отказалась от того решения, к которому пришла, стоя над могилой Нади на Хайгейтском кладбище.