Аня снимает медаль, хочет отдать ее Ольге, но не может удержаться, разглядывает ее.

АНЯ. Что, реально серебряная?

ОЛЬГА. Да брось ты, серебряная. Из ценных пород олова. Полёгай, видишь, легкая?

КАТЯ. Интересно, где ее делали?

ОЛЬГА. В области. Таракан сказал, ее из РОНО прислали. Ладно, у нас времени в обрез. Таракан объявил программу. В три мы выступаем, в четыре футбол — игра века! Леспромхоз против «Сельхозхимии»! В восемь дискач в клубе. Я там у маман все ходы знаю, пройдем бесплатно через красную комнату.

АНЯ. О, круто!

Аня вешает медаль на усилитель.

КАТЯ. Оля, тут Аня тебе хочет что-то сказать.

ОЛЬГА. Чего?

АНЯ. Да, ничего, проехали.

КАТЯ. Нет, ты уж говори.

АНЯ. Ты чего, поругаться со мной хочешь?

КАТЯ. Нет, это ты хотела поругаться.

ОЛЬГА. Девчонки вы такие дуры обе. На фига сегодня ругаться? Завтра поругаемся. А сегодня надо веселиться. (Кате.) Принесла?

КАТЯ. Естественно.

Катя достает помаду и карандаш.

ОЛЬГА. Пойдем в раздевалку, а то вдруг тут кто-нибудь пойдет, увидят, скажут — проститутки красятся. Ань, накрасишь меня?

АНЯ. Куда ж я денусь, когда разденусь.

Ольга, Аня и Катя уходят в левую комнатку. Их видно через окно без ставень.

АНЯ. Не садись на лавку, тут кто-то с ногами ходил.

КАТЯ. Я на корточки.

АНЯ. А ты вот сюда иди, к свету.

Ольга встает у окна. Аня начинает ее красить. Катю не видно.

КАТЯ. Чего там еще Таракан говорил?

ОЛЬГА. Про то, что перед нами открыты все дороги жизни и прочую такую же фигню.

АНЯ. Не говори, у тебя губы дергаются. Криво накрашу.

КАТЯ. Таракан, говорят, книгу пишет про историю нашего района.

АНЯ. Ох уж тут история.

КАТЯ. А что? Между прочим, мы тут все потомки викингов. Чего, не помнишь, Таракан на истории рассказывал. Что они приплыли на своих ладьях по Шиченге в каком-то там веке.

АНЯ. Херня. Сроду тут не было никаких викингов. И вообще никто сюда никогда не приплывал и не приезжал.

КАТЯ. Как это не приезжал? А Харатьян в прошлом году?

ОЛЬГА. Блин, он такой клевый! «Не вешать нос…»

АНЯ. Я кому сказала молчать? Вот из-за тебя криво накрасила.

Аня плюет на рукав и стирает помаду.

АНЯ. Тебе же самой мать потом рассказала, что он после концерта так нажрался, что весь номер облевал.

КАТЯ. Все равно он клевый…

АНЯ. Все, теперь можешь говорить. Дальше будем глаза красить. Не моргай.

ОЛЬГА. Слушайте, я вчера у матери в клубе журнал взяла из подшивки, там статья про Пугачеву. Я кажется, поняла, почему она такая популярная.

КАТЯ. Ну почему?

ОЛЬГА. Потому что поет не фигню всякую про мир на земле и партию наш рулевой, а про любовь. Не общечеловеческие темы всякие, а про личную жизнь. Вот возьми у нее какие песни есть? «Алло, алло» — про любовь. «Айсберг в океане» — про любовь. Попробуй, вспомни у нее какую-нибудь песню про войну? Нету ни одной. Я Пугачеву уважаю, хотя она и попсу поет.

КАТЯ. Мне кажется, наоборот, если ты певица, нужно петь про то, что всех волнует. Про войну или про Сталина даже. Талькова слышала?

АНЯ. А в газете писали, что она приехала куда-то после концерта в гостиницу, ей там ее любимый номер не дали, так она устроила дикий скандал, разбила пианино…

КАТЯ. Откуда в гостинице пианино?

АНЯ. Откуда я знаю. Может, она его везде с собой возит.

КАТЯ. Ну так и что тогда? Если это ее пианино. Взяла и разбила. Новое купит.

АНЯ. Не суть. Короче, теперь ее вроде бы собираются посадить. Говорят, слишком загордилась. Поставила себе в квартире золотой унитаз.

ОЛЬГА. Вранье.

АНЯ. Чего?

ОЛЬГА. Чего слышала. Это все вранье. Нет у нее золотого унитаза. И не посадят ее никогда.

АНЯ. Почему не посадят?

ОЛЬГА. Потому что она народная артистка.

АНЯ. И что, думаешь, народной артистке можно творить все, что хочет? Хочешь — скандалы устраивает, хочет — пианино бьет.

ОЛЬГА. Да. Народной артистке можно.

АНЯ. Тогда сама себе глаза крась.

Аня отдает Ольге карандаш и уходит.

ОЛЬГА. Аня, подожди.

АНЯ. Народная артистка, блин.

Аня спрыгивает со сцены и уходит. Ольга смотрит на нее через окно.

ОЛЬГА. Коза, блин. Реально ушла.

КАТЯ. Да она с самого начала хотела с тобой поругаться. Только повод искала.