Таллер осторожно поднялся наверх. Дверь каморки, где он переодевался, была приоткрыта. Через дверную щель просачивался свет. У Таллера учащенно забилось сердце. Пронзила острая боль под шейным позвонком. Эта проклятая боль выводила его из равновесия, мешала трезво мыслить. Он немного отдышался, но успокоиться не смог. Ему хотелось сейчас вернуться к Элизабет Шернер и признаться: «Не могу. Это не по мне. Я слишком труслив. Я струсил почти у самой цели. Если ты знаешь, что такое геройство, ты поймешь и обратное. Пойми, пожалуйста, меня».

Таллер продолжал стоять у окна. Ночь была тихой. На какое-то мгновение ветерок совсем стих, но вот он вновь подул с новой силой со стороны леса. По нему плыли низкие свинцовые тучи. Таллер забрался на подоконник и спрыгнул вниз. Несколько секунд лежал, не двигаясь, прислушивался. Ветер с шумом захлопнул окно и опять открыл его. Потом вновь захлопнул. Он будто отыгрывался на невинном окошке. Однако это привлекло внимание Херфурта, который стоял у двери.

Херфурт вошел в дом, поднялся наверх, подошел к открытому окну, посмотрел вниз. Никого не видно.

А Таллер лежал в траве под окном. Прыгая, он повредил левую ногу. Осторожно пошевелил ею. Боль усилилась, но идти все же можно. Таллер глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и рванул. До опушки леса было примерно шестьдесят метров. Это же сущий пустяк! И тогда он скроется в спасительной для него чаще леса. Черная стена леса, казавшаяся чернее самой темной ночи, становилась все ближе и ближе.

И вдруг он услышал из окна окрик Херфурта:

— Стой! Остановись!

Таллер продолжал бежать.

Очередь из автомата трассирующими Таллера не задела. Взвилась ввысь осветительная ракета. Над просекой загорелся белый фейерверк. Яркий свет заставил Таллера прильнуть к земле. Тяжело дыша, он лежал совсем рядом с лесом, вцепившись руками в сырую траву. Медленно спускались на землю огни осветительной ракеты. Ветер стих. Услышав голос унтер-офицера Херфурта, который подавал команды своим пьяным солдатам, Таллер хотел вскочить и бежать. Однако было слишком поздно. Он продолжал лежать и тогда, когда рядом появился Херфурт.

— Жаль, Таллер, очень жаль, — сказал унтер-офицер. — А ведь ты был неплохим парнем.

Кальмус оказался человеком полезным. Он искусно провел своих людей по дорогам, которые нередко проходили недалеко от линии фронта. Однажды беженцы попали в село, занятое советскими танками. Беглецы проделали немалый путь — километров четыреста.

Колонна беженцев со своими повозками и лошадьми преградила путь танкам. Помимо своей воли беженцы превратились в живую баррикаду.

Позже сами беженцы вспоминали с улыбкой об этой первой и пока единственной встрече с русскими солдатами, дивились своей неловкости, с какой они пытались свести лошадей с дороги, восхищались энергией русских солдат.

Еще больше удивил их тогда сам Кальмус, который крикнул беженцам:

— Люди! Освободите дорогу! Мы ведь мешаем их победному маршу!

Слова эти были сказаны тогда отнюдь не с издевкой, а скорее в мудром раздумье.

Его тотчас же послушались, решив про себя, что чем скорее русские одержат победу, тем скорее они вернутся в свои родные села. Лошадей и повозки мигом стащили с проезжей части, освободив ее для прохода советской воинской части.

За долгий период их совершенно бессмысленного бегства им пришлось пережить смерть двух людей — грудного ребенка и старухи.

В скитаниях они все как-то сплотились, двигаясь друг возле друга: мужчины, женщины и лошади. Не было в их колонне только домашнего скота.

Кальмус исполнял обязанности старшего. Сейчас он привел колонну беженцев в Вальденберг, о существовании которого никто из них раньше не имел ни малейшего представления.

В четверг вечером провели проверку. Выяснилось, что всего в колонне двигалось 194 человека, 82 лошади, 36 повозок, нагруженных разным домашним скарбом, но ни у кого не было ни сена, ни овса, ни зерна, ни муки.

— Проклятье! — выругался один из шести членов крестьянского совета, который был избран четыре недели назад вместо общинного совета. — Проклятье! Мы, Кальмус, кажется, дошли до ручки! Дальше — конец!

Кальмус ничего не ответил и продолжал молча шагать по железнодорожным шпалам. За двое суток здесь не прошел ни один состав.

Вдруг Кальмус исчез в темноте, оставив в недоумении членов крестьянского совета. Через полчаса он появился так же неожиданно, как и исчез.

— Нам необходимо собраться вместе. Над нами смилостивился железнодорожный чиновник. Если нам повезет, то через сутки мы поедем дальше на поезде, — объяснил Кальмус.