Затем он приметил на большущем могильном камне хорошо сохранившуюся надпись: «Их благородию господину полковнику, от офицеров и нижних чинов». Фамилии на могильных камнях чаще были чисто русские как: Филатов, Пименов, Лебедев, Алексеев, Попов, но попадались и надгробия люда явно не из простых: Шром, барон Ридигер, Каралис, Зверлин, Венгловский, Измайлов…

Покоились военнопленные все рядом, вперемешку, не по статусу, не по рангу и не по чину, и не по алфавиту. Смерть уравняла всех воинов, и хоронили, очевидно, по годам. Вот небольшой ряд четырнадцатого года, следом ряды пятнадцатого, больше всего было могил шестнадцатого года. Крайняя дата захоронений была датирована апрелем восемнадцатого. Громобоев брёл между холмиков не торопясь, читал надписи, размышлял и вдруг наткнулся на однофамильца, а может и дальнего родственника, кто его знает? На потускневшей табличке было выбито: «Георгиевский кавалер, унтер-офицер гродненского пехотного полка Трофим Громобоев». Ниже даты: родился в одна тысяча восемьсот девяностом, принял мученическую смерть от ран и болезней в январе восемнадцатого года. Вот так встреча! Капитан сорвал росшие рядом с десяток полевых цветов и положил на могилу героического предка-однофамильца. Затем на тропке он нашел старинную солдатскую медную пуговицу с двуглавым орлом и положил в карман, словно вещественное доказательство.

«Унтер умер уже после революций и немного не дожил до перемирия и освобождения. Эх, не повезло бедняге», — подумал капитан, молча стоя у забытой могилы. — «Чудно! А ведь даже фашисты не сломали это кладбище, не сровняли с землёй! А есть ли у нас в России подобные кладбища павших в Первой мировой войне? Ведь наша история начисто переписана и словно бы началась с белого листа, с Октябрьской революции семнадцатого года. И где же покоятся все те два миллиона погибших солдат царской армии? Вычеркнуты целиком из памяти последующих поколений?»

Эдуард с тяжелым сердцем вернулся в автопарк и рассказал о своём любопытном открытии.

— Странно, — хмыкнул Странко. — Почему-то в полку все уверены, что это кладбище иной войны, последней.

— И неужели никто не удосужился дойти до него и положить цветочки? Хотя бы в День Победы? Привыкли таскать венки к величественным монументам и обелискам…

— Не бубни. Поглядите-ка на него, какой выискался красный следопыт-тимуровец. Чего это ты на меня волну гонишь? Больше всех надо? Люди служат, работают, возможно, текучка их заела.

— А замполит, парторг, комсорг? Им ведь за это деньги платят! Эти только и горазды, что с трибун болтать об угрозах империалистов. Я там однофамильца нашёл унтера Громобоева. А может быть даже дальнего родственника или прапрадеда? Мы ведь живших прежде наших дедушек никого из предков обычно не знаем. Вот ты, например, помнишь имя хоть одного своего прадеда?

— Прадеда, говоришь? А как это хоть одного? Прадед он и есть прадед…

— Их, как минимум должно быть четверо, по папиной линии и по маминой!

— A-а…, ну, да, ну да, оно конечно верно, — заметно было, что зампотех явно тужился, и напрягал мозг, соображая и пытаясь вытянуть из глубин памяти хоть какие-то имена. — Честно — не знаю! Были у меня два дедушки: Миша и Саша. А по отчеству я их не называл, поэтому… не знаю… И чего ты пристал ко мне как банный лист к голой жопе! Можно подумать, ты знаешь прадедов имена!

— Знаю! Василий и Мартемьян! И прапрадедов знаю! Терентий! А до него был Сафон! А дед Сафон был почти ровесником Пушкина, даже старше поэта на четыре года! Вот! Но это по одной родовой ветви, а их ведь должно быть четыре…

— Врешь поди, на ходу выдумал! Или ты из недобитых дворян? — не поверил и с подозрением покосился Странко. — Это только графы, да бароны племенную родословную ведут на двести-триста лет назад.

— Увы! Я из самых что ни наесть обычных крестьян! Только свой род не забыл и помню, мне бабка рассказывала! Родня была ссыльная, каторжная, беглые, ни царя не любили, ни большевиков. Сибиряки, свободолюбивые, вольные землепашцы! Крепостного рабства не знали, в холопах не ходили, в отличие от вас! Лишь при Сталине сумели их сковырнуть с земли и пустить по ветру, растоптать в лагерную пыль. И этот здешний Громобоев с именем Трофим вполне мог быть нашим родичем. А я не в курсе кто он и это меня злит. А ты никого не помнишь и тебе пофиг…

— Отстань! Я живу нынешним, а не прошлым! Мне вот, например, сегодня надо жену встречать, а не по старым кладбищам шастать, да болтать попусту. Бывай!

Странко отодвинул разгорячившегося Эдика в сторону и зашагал прочь из автопарка, в сторону города.

Глава, в которой наш герой наблюдает, как Германия воссоединяется экономически и в свою очередь воссоединяет свою семью.

Служба в полку шла не шатко не валко, потому что ни какой боевой работы не было вообще. В первых числах июля, как гром среди ясного неба вдруг прошла информация, что их Ударная армия выводится из Германии самой первой в группе войск. Предписано убыть домой до конца года! И ни самой гвардейской дивизии, ни её полков уже к ноябрю не будет существовать. Танки — в Сибирь, боеприпасы — передать в другие части, имущество — в Белоруссию. Военный народец впал в прострацию, все ведь надеялись немного послужить, наслаждаясь свалившемся на них изобилии. Но как говорится: человек предполагает, а судьба располагает…