Слова эти весьма банальны, но опытный человек проникнет в их глубокий смысл. Мы, правда, уже не бьем стол, о который стукнулись, но для других подобных же ударов мы изобрели слово «судьба», которую виним во всем.

Чтобы увидеть новое, необходимо сделать нечто новое.

Естествознание, по крайней мере для меня, — sinking fund [121] религии, когда дерзкий разум задолжал ей.

Колумбов! Колумбов всюду!

Во время занятий хорошим стимулирующим средством, по крайней мере для меня, является стремление настолько ясно представлять себе материал, чтобы можно было самому находить ему применение или даже делать свои дополнения. В конце концов начинаешь склоняться к мысли, что ты мог бы открыть это и сам, а это придает мужества. Больше всего отпугивает в книге чувство ее превосходства.

В окружающем мире и в области истины нужно исследовать все свободно, чего бы это ни стоило, и не беспокоиться о том, принадлежит ли данное утверждение к тем, из которых иные могут стать опасными. Сила, потребная для этого, может пригодиться нам и для чего-нибудь другого.

Прежде всего расширение границ науки, без этого все — ничего не стоит.

Философия — всегда искусство анализа, как бы к ней ни относились. Крестьянин пользуется всеми положениями самой абстрактной философии, но только не так явно, опосредствованно, скрытым, или, как выражаются физики и химики, латентным, образом. Философ же дает нам абсолютно чистые положения.

Если моя философия недостаточно сильна для того, чтобы сказать нечто новое, то в ней все-таки достаточно мужества для того, чтобы считать не вполне достоверным то, во что уже так давно верят.

Если бы существовало сочинение примерно в десять фолиантов, в котором каждая глава, не очень большая, содержала бы нечто новое, особенно по философии, дающее пищу для ума, новые выводы и более широкие взгляды, то я, кажется, мог бы ползти за таким сочинением на коленях до Гамбурга, если б был уверен, что после этого у меня еще хватит здоровья и жизни, чтобы прочитать его на досуге.

То, что кажется странным, редко остается необъясненным. Напротив, необъяснимое обычно уже не кажется странным и, возможно, никогда таковым не было.

Рассудок хорошо усваивает теорию: способность суждения решает вопрос о ее применении. Этой способности не хватает очень многим людям и чаще и больше всего самым крупным ученым и теоретикам.

Если смотришь на природу как на учительницу, а на бедных людей как на ее учеников, то бываешь склонен допустить весьма своеобразную идею о человеческом роде: все мы как будто сидим на уроке в школе и владеем основами, необходимыми, чтобы понять и усвоить этот урок, но все время прислушиваемся больше к болтовне наших товарищей, чем к объяснениям учительницы. А если наш сосед что-нибудь записывает, мы списываем у него, крадем то, что он сам, может быть, не ясно расслышал, прибавляя к этому еще собственные орфографические и смысловые ошибки.

На каждой стадии знания возникают такие ходячие положения, что не замечаешь, как они парят над всем непостижимым без всякой опоры, на одной только вере. Ими обладаешь, не ведая, откуда берется твердое убеждение в их достоверности. Философ имеет их столько же, сколько и человек, убежденный в том, что вода потому всегда течет с горы, что невозможно, чтобы она текла на гору.

Существуют истины, настолько эффектно принаряженные, что их следовало бы считать за ложь, и тем не менее это чистые истины.

Новые открытия в философии почти сплошь открытия новых заблуждений.

Почему нельзя отвыкнуть от сна? Можно бы предположить, что, поскольку важнейшие жизненные функции отправляются непрерывно и предназначенные для этого органы никогда не пребывают в покое и не засыпают, как, например, сердце, внутренности, лимфатические сосуды — то и вообще спать необязательно, Следовательно, те органы, которые больше все го необходимы для функций души, прерывают свою деятельность. Меня интересует, рассматривал ли кто-нибудь сон в этом аспекте? Почему человек спит? Сон представляется мне скорее отдыхом для органов мышления... Что же такое человек во сне? Он — растение и ничего больше, и, следовательно, «венец творения» должен иногда становиться растением, чтобы днем в течение нескольких часов выступать как венец творения. Рассматривал ли кто-нибудь сон как состояние, связывающее нас с растениями?