Как мог расценить подобный ответ Петр? С раздражением и недоверием. Раздражение было вызвано тем, что сын не захотел меняться в лучшую сторону согласно отцовским наставлениям, а недоверие – поспешным отказом от царствования. В представлении Петра престол был вышей ценностью, сокровенным даром, которым Бог наградил дом Романовых, и столь легко отказаться от этого дара было невозможно. Алексей явно кривил душой, а суть его письма можно было передать тремя словами: «Оставь меня в покое».

«Понеже за своею болезнию доселе не мог резолюцию дать, ныне же на оное ответствую, – пишет Петр 19 января 1716 года, – письмо твое на первое письмо мое я вычел, в котором только о наследстве воспоминаешь и кладешь на волю мою то, что всегда и без того у меня. А для чего того не изъявил ответу, как в моем письме? Ибо там о вольной негодности и неохоте к делу написано много более, нежели о слабости телесной, которую ты только одну воспоминаешь. Также что я за то сколько лет недоволен тобою, то все тут пренебреженно и не упомянуто, хотя и жестоко написано. Того ради рассуждаю, что не зело смотришь на отцово прещение. Что подвигло меня сие остатнее писать: ибо когда ныне не боишься, то как по мне станешь завет хранить?! Что же приносишь клятву, тому верить не возможно для вышеписанного жестокосердия… К тому ж, чем воздаешь рождение отцу своему? Помогаешь ли в таких моих несносных печалех и трудах, достигши такого совершенного возраста? Ей, николи! Что всем известно есть, но паче ненавидишь дел моих, которые я для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и конечно по мне разорителем оных будешь. Того ради так остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно; но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах: ибо без сего дух мой спокоен быть не может, а особливо, что ныне мало здоров стал. На что по получении сего дай немедленно ответ или на письме, или самому мне на словах резолюцию. А буде того не учинишь, то я с тобою как с злодеем поступлю».

«Желаю монашеского чина и прошу о сем милостивого позволения», – ответил царевич.

Если кто-то подумал, что на этом дело закончилось, то сильно ошибся – все только начиналось. Петр хорошо знал характер своего сына, любившего проводить время в развлечениях, сопровождавшихся неумеренными возлияниями. В компании, собравшейся вокруг царевича, выделялся Александр Васильевич Кикин, начинавший службу в денщиках у Петра и доросший до начальника (первого) Петербургского адмиралтейства. [142] Вражда с Меншиковым привела Кикина в окружение Алексея, который открыто демонстрировал неприязнь к всемогущему фавориту Петра. Дальновидную предусмотрительность тоже нельзя было сбрасывать со счетов – Кикин явно стремился войти в доверие к будущему царю, рассчитывая стать при Алексее тем же, кем Меншиков был при Петре. Считается, что именно Кикин подсказал Алексею идею с принятием монашества, сопровождая подсказку словами: «Вить-де клобук не прибит к голове гвоздем, можно-де его и снять».

«Это молодому человеку не легко, – предупредил сына Петр, – одумайся, не спеша; потом пиши ко мне, что хочешь делать; а лучше бы взяться за прямую дорогу, нежели в чернцы. Подожду еще полгода».

26 августа 1716 года находившийся в Копенгагене в рамках своего второго заграничного вояжа Петр потребовал от Алексея определиться окончательно – или приезжай ко мне, станем вместе бить шведов, или назови выбранный тобою монастырь и дату пострижения. Вызов в Копенгаген пришелся как нельзя кстати, потому что Алексей замыслил бежать к своему свояку императору Карлу VI. Но так вот запросто с места не сорвешься – у отца всюду глаза да уши, до ближайшей почтовой станции доехать не дадут, не то чтоб до границы, а тут такая оказия. Взяв с собой Ефросинью, ее брата Ивана Федорова и троих слуг, царевич 26 сентября отбыл из Петербурга и в конце ноября прибыл в Вену, куда предварительно ездил договариваться Кикин.

Вообще-то Кикин советовал Алексею искать убежища во Франции, враждебной России стране, но царевич предпочел сделать ставку на родственные связи, а не на политические расклады. Связи были крайне призрачными, что называется «седьмая вода на киселе», но Алексей на них полагался и надеялся досидеть под крылышком свояка до кончины отца, которому на тот момент шел сорок пятый год. Позицию свою он описывал следующим образом: «Император должен спасти мою жизнь, обеспечить мои и детей моих права на престол. Отец хочет лишить меня и жизни, и короны. Я ни в чем пред ним не виноват, я ничего не сделал моему отцу. Согласен, что я слабый человек, но так воспитал меня Меншиков. Здоровье мое с намерением расстроили пьянством. Теперь говорит мой отец, что я не гожусь ни для войны, ни для правления; у меня, однако ж, довольно ума, чтоб царствовать. Бог дает царства и назначает наследников престола, но меня хотят постричь и заключить в монастырь, чтобы лишить прав и жизни. Я не хочу в монастырь. Император должен спасти меня».

Карл укрыл свалившегося как снег на голову «родственника» в уединенном тирольском замке Эренберг и стал ждать дальнейшего развития событий. Никаких политических выгод из этой истории император извлечь не надеялся, но выдача свояка его грозному отцу подмочила бы его репутацию. Другое дело – дождаться удобного момента и помирить отца с сыном таким образом, чтобы оба остались довольны.

Агенты Петра довольно скоро установили местонахождение царевича (настойчивость и деньги способны преодолевать любые преграды). Когда русский посланник в Вене Авраам Веселовский сказал императору во время аудиенции, что Алексей находится в Эренберге, царевича срочно переправили от греха подальше в Неаполь, входивший в то время в состав Священной Римской империи. Но гвардии капитан Александр Румянцев, которому было поручено доставить беглеца к отцу, сумел проследить за переездом.

Поняв, что договориться с Карлом будет сложно, Петр отправил за сыном тайного советника Петра Андреевича Толстого, одного из самых ловких своих приближенных (того самого, что был российским посланником в Константинополе). В помощники Толстому был определен Румянцев. В инструкции, полученной послами от Петра, говорилось: «Ехать им в Вену и на приватной аудиенции объявить цесарю, что мы подлинно чрез капитана Румянцева известились, что сын наш Алексей принят под протекцию цесарскую и отослан тайно в тирольский замок Эренберк, и отослан из того замка наскоро, за крепким караулом, в город Неаполь, где содержится за караулом же в крепости, чему капитан Румянцев самовидец… И ежели в том он, цесарь, упорно стоять будет, что он не ведает, где он, то объявить, что мы из того уже самую его неприязнь к себе и некоторую противную интенцию видим и против того свои меры брать принуждены будем».

В случае проявления Карлом упорства Петр приказывал «протестовать нашим именем и объявлять, что мы сие примем за явный разрыв и показанное нам неприятство и насилие и будем пред всем светом в том на него, цесаря, чинить жалобы и искать будем неслыханную и несносную нам и чести нашей учиненную обиду отмстить». Проще говоря, царь пригрозил цесарю вторжением (русское войско стояло относительно недалеко – в Померании).

Можно представить гнев Петра. Наследник российского престола бежит в Вену, выставляя своего отца на посмешище и демонстрируя всей Европе разлад в доме Романовых! Кто его науськал? Кто ему помог? Это же явный заговор и непонятно, где скрыты его корни…

Толстой привез в Неаполь письмо для Алексея. «Мой сын! – писал Петр. – Понеже всем есть известно, какое ты непослушание и презрение воли моей делал, и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему; но наконец обольсти и заклинаясь богом при прощании со мною, потом что учинил? Ушел и отдался, яко изменник, под чужую протекцию, что не слыхано не точию междо наших детей, но ниже междо нарочитых подданных, чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил.

Того ради посылаю ныне сие последнее к тебе, дабы ты по воле моей учинил, о чем тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаю богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от бога властию, проклинаю тебя вечно, а яко государь твой, за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцов, учинить, в чем бог мне поможет в моей истине».