Петр захотел превратить Васильевский остров в подобие Амстердама: прорыть через остров три широких канала, от которых к домам будут отходить каналы поуже. По периметру остров должна была окружать набережная, предназначавшаяся для прогулок. Строившим дома на острове Петр приказал «при своих палатах делать гавани… к двум домам одну гавань… а без гаваней тех палат не делать… понеже таковые гавани весьма тем жителям будут потребны для их домовых нужд».

Иметь свой собственный Амстердам – дело хорошее. Пускай иностранцы видят, что мы тоже не лыком шиты. Но можно представить, во что бы превращался изрытый каналами остров во время каждого наводнения…

Легенда гласит, что Меншиков присвоил часть средств, отпущенных на рытье каналов, и потому каналы получились узкими, непригодными для плавания. Петр расстроился, в очередной раз поколотил фаворита палкой и велел каналы засыпать… Но на самом деле все было немного иначе – по какой-то причине Петр не оговорил ширину каналов, и Меншиков прорыл их по своему усмотрению. «Заметя, что каналы уже амстердамских, и справясь о том у резидента Вильда, – пишет Пушкин в «Истории Петра», – он [Петр] закричал: “Все испорчено” и уехал во дворец в глубокой печали, Петр жестоко пенял за то Меншикову. Архитектор Леблонд советовал сломать дома и завалить каналы и строить все вновь. «“Я это думал”, – отвечал Петр и после уж никогда о том не говорил». Дело было в 1718 году, а каналы засыпали только в 1767 году, по приказу Екатерины II. Можно предположить, что Петр планировал переустроить остров, но руки до этого у него не дошли. А может, разочарование оказалось настолько сильным, что о каналах даже думать не хотелось, тем более что у Петра была другая «игрушка» – Летний сад, задуманный как «маленький Версаль». В устройстве сада в очередной раз проявилось петровское стремление сочетать приятное с полезным, или, если точнее, извлекать практическую пользу из любого начинания. Шестьдесят установленных в саду фонтанов изображали сцены из басен Эзопа, а рядом был вывешен текст басни с комментариями. Под настроение Петр мог прочесть посетителям сада краткую лекцию у того или иного фонтана.

И еще о пользе. Конфискованные палаты Андрея Кикина отвели под Кунсткамеру – коллекцию редкостей, учрежденную в 1714 году. Отвели временно, до тех пор, пока на стрелке Васильевского острова не были построены Палаты Санкт-Петербургской Академии Наук, Библиотеки и Кунсткамеры. [154] Сначала Кунсткамера находилась в Людских палатах при Летнем дворце, но постоянно пополнявшейся коллекции скоро стало там тесно. Именно с переездом в Кикины палаты в конце 1718 года Кунсткамера превратилась в полноценный музей.

Идеальный город, в котором все устроено наилучшим образом, – такую столицу хотел иметь Петр. В 1718 году произошло событие, изрядно обрадовавшее царя. У деревни Полюстрово близ Петербурга были открыты источники железистых вод. Отныне Петербург мог считаться курортным городом («курортным городом с неповторимым своеобразным климатом», как сказали бы в наше время).

Длительное пребывание царя в столице благотворно сказывалось на ее развитии. В мае 1718 года была учреждена петербургская полиция, «душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности», а в конце ноября вышел указ «О назначении рынков в Санкт-Петербурге, о наблюдении чистоты торгующими съестными припасами и о ношении ими белых мундиров». Помимо белых мундиров торговцам полагалось носить нарукавники и фартуки. На тот момент в столице уже двенадцатый год существовал Обжорный рынок, впоследствии переименованный в Сытный. Сначала он находился в самом сердце зарождавшегося города – на Троицкой площади, но после сильного пожара 1710 года переехал на пустырь против кронверка Петропавловской крепости. Тогда это была городская окраина, а торговцам всегда хочется торговать в бойких многолюдных местах, поэтому торговля развернулась вдоль больших улиц, препятствуя проезду и проходу. Очистить улицы от несанкционированной торговли удалось, а вот с соблюдением чистоты были большие проблемы (сказано же: «Есть стихии, над которыми государь не волен»).

К слову нужно сказать о том, какие блюда предпочитал Петр. Самые простые – щи да каши, студень, жареное мясо, колбасы да ветчины. Из каш Петр больше всего любил перловую кашу на молоке или же на миндальном молоке (в постные дни). Во время походов и плаваний царь ел солонину наравне с солдатами и матросами, из разносолов предпочитал соленые огурцы и моченые яблоки. Рыбу Петр практически не ел, поскольку считал ее вредной для здоровья (возможно, имела место какая-то непереносимость) и мог делать исключение разве что для сельди. В постные дни царь питался пирогами с горохом, кашами, свеклой с постным маслом, редькой и прочими овощами. Дичь на царский стол практически не попадала (Петр не охотился, и другие брали с него пример), а сладости ставились исключительно для гостей – любимыми лакомствами царя были редька и яблоки. Ел Петр быстро, часто на ходу, а вот бражничал подолгу, с чувством, с толком, с расстановкой и с удовольствием. Будучи восприимчивым ко всему новому, всему европейскому, царь активно внедрял в русский обиход иноземные блюда и продукты (в первую очередь – овощи и фрукты), а заодно положил начало моде на иностранных поваров. Кому-то повара-иноземцы готовили изысканные блюда, а повседневный царский стол был простым. «Кушанье ему [Петру] было: холодные мяса с солеными лимонами и солеными огурцами, буженина и ветчина, студени с хреном и чесноком, а также щи разные, каши, жаркое из утки или поросенка со сметаной, говядина с моченым яблоком, ржаной хлеб, кислая капуста, тертая редька, пареная репа», – писал Андрей Нартов, не раз обедавший вместе с царем. По мнению Петра, «государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностью, а менее еще роскошью; но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и облегчении».

Сохранился счет гостиницы в Годалминге, [155] где Петр останавливался в 1698 году во время поездки в Портсмут. Царь и двадцать один его спутник за завтраком съели полбарана, четверть ягненка, десять кур, двенадцать цыплят и семь дюжин яиц, запив это тремя квартами [156] коньяку и шестью квартами глинтвейна. За обедом же съели пуд с четвертью говядины, целого полуторапудового барана, три четверти ягненка, плечо и филей телятины, восемь кур, восемь кроликов и выпили две с половиной дюжины столового вина плюс дюжину красного. Пускай не все было съедено подчистую, пускай хозяин гостиницы приписал к счету немного лишнего, но все равно количество съеденного впечатляет.

Петр ввел в обиход кухонные плиты и культуру сервировки стола. Одна из первых плит была устроена в Петербургском летнем дворце. Плита удобнее печи, поскольку на ней можно готовить понемногу, а еще на плите можно жарить (до Петра в России только варили да тушили), да и обходится она много дешевле печи. Для Петра плита была ценна тем, что на ней можно было быстро разогреть блюда перед подачей на стол – царь предпочитал горячую пищу, что называется «с пылу, с жару».

В завершение темы еды можно привести фрагмент из воспоминаний Юста Юля, в котором описывается званый обед у коменданта Нарвской крепости. «Стол, накрытый человек на двенадцать, был уставлен кругом блюдами; но блюда стояли возле самых тарелок, так что середина стола оставалась свободною; на этом свободном месте находились уксус, соль, перец и большой жбан с крепким пивом. На блюдах находились лишь холодные яства, ветчина, копченый язык, солонина, колбаса, селедка, соленья; все это было очень солоно и сильно приправлено перцем и чесноком. За сею переменою последовала другая – из различных жарких. Третья перемена состояла исключительно из супов. Таким образом порядок блюд за Русским обедом совершенно обратен принятому в Дании. Заздравные чаши пились так. Сначала комендант предложил мне выпить здоровье Царя. Чашу эту, по русскому обычаю, я пил лишь после того, как она обошла кругом всех и была пита всеми. То же произошло вслед за тем при чаше моего государя… После того как мы встали из-за стола… прислуга внесла дессерт, состоявший из фиников, имбирного варения, каких-то персидских плодов, соленых огурцов, сырого зеленого гороха в стручках и сырой моркови». [157]

Но вернемся к делам государственным, среди которых на первом месте стояло создание новой системы управления. Сенат, образованный в 1711 году, не особо радовал: сенаторы больше говорили, чем занимались делами. 2 июня 1718 года Петр издал указ об ускорении организации коллегий, в котором говорилось: «Господа Сенат. В прошлом декабре я при отъезде своем начало учинил коллегиям, и чтоб оные в нынешнем году себя в такое состояние привели, дабы с будущего 1719 года в состоянии были каждая дело свое зачат. А когда возвратился я из Москвы, тогда нашел в некоторых немного, а в иных – ничего». Сенаторы сделали выводы, и концу года было учреждено двенадцать коллегий: Иностранных дел, Военная коллегия, Адмиралтейств-коллегия, Камер-коллегия, ведавшая доходами казны, Штатс-контор коллегия, ведавшая расходами, Ревизион-коллегия, осуществлявшая финансовый контроль, Юстиц-коллегия, Коммерц-коллегия, Мануфактур-коллегия, Берг-коллегия, ведавшая горным делом, Вотчинная коллегия, ведавшая землепользованием, и Главный магистрат – городское управление столицы. Руководили коллегиями президент и вице-президент. Главой Военной коллегии стал Меншиков, Адмиралтейств-коллегию возглавил Федор Апраксин, коллегию Иностранных дел – первый канцлер Российской империи Гавриил Иванович Головкин, а Ревизион-коллегию – неподкупный князь Яков Федорович Долгоруков, живший по принципу «царю правда – лучший слуга, служить – так не картавить; картавить – так не служить». Примечательно, что нравственные принципы Долгорукова получили высокую оценку не только у Петра, но и у шведов. В 1700 году при осаде Нарвы Долгоруков попал в плен и был в Стокгольме ответственным за получение и распределение денег среди пленных соотечественников. В 1711 году семидесятидвухлетний Долгоруков бежал из плена, захватив с товарищами по несчастью шведское судно, на котором пленников перевозили из одного места в другое.