— Скорее, скорее! — прокричал он и подтолкнул Бетти в спину.

Коридор, куда они проломились, кратчайшей дорогой выводил на палубы. В этом коридоре столпилось немало людей: их было столько, что едва удавалось дышать свободно. Женщины размахивали руками, дети выли, хныкали и пищали, мужчины ожесточённо ругались; кашляли старики и старухи. Жёлтые, красные, потные, искажённые лица, похожие на уродливые, поплывшие восковые маски, то и дело мелькали на гребнях человеческих волн. Безбрежное людское море волновалось, как будто перед штормом.

— Что происходит? — воскликнула Бетти и прикрыла голову руками.

Джо сжало со всех сторон, и воздух словно выдавило у него из лёгких. Он сложился пополам, отчаянно кашляя и стараясь вдохнуть, как бы это ни было бы больно, и в то же мгновение кто-то огрел его локтем по темени. Миссис Дойл испуганно кричала и обороняла свёрток, который прижимала к груди. Мистер Дойл потрясённо оглядывался. Толпа врывалась между ними, шумя и рокоча, как камни во время обвала, и волны людей грозились вот-вот подхватить их, бросить вперёд и размозжить в лепёшку. Джо неосознанно схватил Бетти за руку, Бетти вцепилась в мистера Дойла, а тот — в миссис Дойл. Они стояли, едва удерживаясь друг рядом с другом, а тяжесть потных, горячих, перепуганных тел наваливалась на них всё увереннее. Воздух кругом них словно спёкся и раскалился.

— Что происходит? — повторила Бетти, выдавливая каждое слово из горла с отчаянной мукой. На глазах у неё стояли слёзы.

Джо приподнялся на цыпочках, но увидел лишь бесконечные неровные, рассеянные ряды чёрных затылков и незнакомых страшных лиц, перекошенных от ужаса. Мистер Дойл вытянул шею и сощурился, всматриваясь вдаль. Его лицо медленно вытянулось.

— Решётки, — сказал он упавшим голосом.

Джо поморщился: крики людей кругом резали слух, как ножами. Он ничего не мог понять, ведь толпа вопила не только на английском. Здесь смешивались самые разные языки, и у Джо голова пускалась в пляс, а в висках раздавался тревожный шум.

— Решётки! — прокричал мистер Дойл. — Выход перекрыт!

— Господи! — исступленно воскликнула миссис Дойл и съёжилась, закрывая свёрток у груди. — Что же нам теперь делать?

— Давайте пробиваться! — провизжала Бетти. — Ведь нас же выпустят… нас же обязательно выпустят, правда?

Пробиться к решёткам было куда сложнее, чем Джо подумал сначала. Цепляясь друг за друга, Дойлы ломились вперёд, но бушующие волны людского месива упрямо отбрасывали их, и Дойлы едва сохраняли равновесие. Если бы они упали, всё было бы кончено: никто сейчас не смотрел под ноги. Джо напирал на горячие спины, стучал по ним кулаками и скрёб их ногтями, его отталкивали локтями и отбрасывали пинками. Где-то совсем рядом пронзительно выл младенец, и от этого крика Джо казалось, будто в уши ему затолкали вату. Он рвался вперёд, искал свободные промежутки — пусть бы совсем маленькие, — и боком пытался просочиться дальше. Ему совсем нечем было дышать; в горле пересохло, а чёлка прилипла ко лбу, влажному от пота. Кто-то едва было не своротил ему шею, стараясь пробраться к решёткам, а на ноги ему наступили — изо всех сил — уже столько раз, что он совсем не чувствовал отдавленных пальцев.

— Мама-а! — протяжно кричала совсем рядом с ним кудрявая черноволосая девчонка. — Мамочка-а!

— Пустите старуху! Пустите старуху! — требовал кто-то позади.

— Моя нога! Моя бедная нога!

Джо напирал на тела впереди, не глядя вверх — на лица. Он останавливал взгляд лишь на шее — а если быть точнее, на воротниках, и тела оставались для него лишь телами, безликими и раздражающими, потому что они не сторонились, они с трудом пускали его.

Когда Джо находил лазейку, он ввинчивался, как штопор, и расставлял пошире руки. Сначала тела противились, упирались, они старались прижаться друг к другу и изгнать Джо, но Джо не сдавался, хотя семья висела на нём, словно камни — на шее у утопленника — и, наконец, груды паникующего мяса мягко и безвольно скользили в стороны, как призраки, а Джо вырывался в новый ряд, где было так же жарко, тесно и душно, где его били по голове и по лицу, где одно ругательство перекрывало другое, вопили дети и кто-то надсадно кашлял, и всё начиналось сначала.

Джо даже не поверил, что добрался до прутьев. Он не увидел их, хотя именно к ним стремился, и он расхохотался, как безумец, когда врезался в них всем телом и бессильно повис на них, точно распотрошённый мешок. Кругом всё так же бушевали люди. Чьи-то пальцы хватались за замысловатые переплетения, потные лица прижимались к ним, и десятки голосов на разных языках, на разные лады тянули одно и то же:

— Помогите! Помогите!

— Выпустите нас!

— Пожалуйста, помогите!

— Кто-нибудь, пожалуйста!

— Выпустите нас!

Толпа взъярилась и как будто плюнула. Изрыгнула она Бетти, мистера Дойла и потрёпанную миссис Дойл, которая по-прежнему бережно прижимала свёрток к груди. Все они были красными, их волосы и одежда пребывали в беспорядке, они едва дышали.

— Господи… — прошептала миссис Дойл и приникла к решётке. — Пресвятая дева Мария, неужели ты оставишь нас в час нашей скорби!..

Рядом с ней на решётке висел, что-то неразборчиво бормоча, престарелый священник. Его глаза были подёрнуты туманом, а лицо стало ярко-красным, и на шее выступили набухшие канаты скрученных голубых вен.

— Господи, не оставь нас в этот час! — взвизгнула миссис Дойл и забарабанила по решётке. — Эй, там! Есть там кто-нибудь?! Эй! Эй! Помогите!

Бетти отчаянно вцепилась в замысловатые переплетения.

— Помогите! — безумно запищала она. Её жидкая чёлка как будто вросла в блестящий потный лоб. — Выпустите нас!

— Выпустите! Выпустите!

Джо с трудом держался за решётку. Толпа шумела, как прибой, и каждая новая волна врезалась в его спину так, что перехватывало дыхание. Джо прижался головой к ажурным переплетениям: они были такими горячими, что казалось, вот-вот вскипят.