— Так у тебя останется воспоминание о нас, — сказала Мэри, — какими мы были, прежде чем попали в Америку.

В глазах мисс Мэйд проступила озабоченная серьёзность.

— Так вот почему ты согласилась?

— Я хотела сбежать, — спокойно и торжественно подтвердила Мэри, — я очень трусливая, Симона. Я не слишком достойный пример для подражания.

— Неужели ты думаешь, что от такого тебе удастся скрыться? — прошептала Симона. — Может… может, тебе ещё не поздно отказаться? Отказаться от службы у Флэнаганов? Ты можешь сойти на берег со мной, взять Лиззи и остаться в Квинстауне. Да, в течение некоторого времени у тебя не будет работы, но мой брат всё устроит. У гувернантки с таким послужным списком, как у тебя, не возникнет сложностей: любая семья с радостью примет тебя. А пожить вы с Лиззи сможете у нас; брат не будет возражать. Потом, если вы захотите, вы можете уехать, но я была бы рада… — голос мисс Мэйд сорвался, и она упрятала лицо в ладони, — я была бы рада, если бы вы остались насовсем!

С мгновение Мэри пристально смотрела на неё, словно бы всерьёз обдумывая это предложение. Но затем Мэри медленно покачала головой, улыбнулась и тихо сказала:

— Нет, Симона, я не могу принять твоё предложение. Оно очень лестно для меня, но… но у меня есть трудовой контракт. Я не могу подвести мистера Флэнагана.

Симона отдёрнула руки от лица. Её глаза снова покраснели.

— Да разве же дело только в этом?! — сердито воскликнула она.

— Не только, — согласилась Мэри, — будет лучше, если держать Лиззи как можно дальше… чтобы она не смогла своими глазами всё это увидеть.

Лицо мисс Мэйд опять побледнело и вытянулось.

— Неужели ты до сих пор ничего не рассказала ей? — прошептала она.

Мэри лишь покачала головой и тяжело вздохнула.

— Но… почему?

— Ты ведь её видела, — тяжело уронила Мэри и бессильно повесила голову, — разве можно показывать это девочке возраста Лиззи? Даже тем, кто там работает, страшно глядеть на неё. Они говорят, в ней не осталось ничего человеческого. Где ни была бы сейчас её душа, она не соединена с телом. То, что мы видим — пустая оболочка, и эта оболочка одержима всеми страстями человеческими, над которыми она не властна. Это… это ужасное зрелище, — Мэри обречённо помотала головой, — я не могу позволить Лиззи это увидеть. Однажды, вероятно, очень скоро, она узнает правду, но тогда она уже будет в Америке. Она не сможет столкнуться с этим лицом к лицу. Даже если они и встретятся, Лиззи уже будет достаточно взрослой и сильной девушкой, чтобы выдержать это потрясение.

Мисс Мэйд промолчала. Она долго глядела себе под ноги, будто с усилием обдумывая что-то, а затем выпрямилась и испытующе поглядела на Мэри.

— Мы давно дружим, — сказала она, — пожалуйста, дай мне ответ ещё на один вопрос, и я успокоюсь. Я успокоюсь и взойду на этот трап без вас, только если… если ты будешь честна со мной.

Лицо Мэри не изменилось.

— Да? — официальным тоном поинтересовалась она. — О чём ты хотела меня спросить?

— Хм… — мисс Мэйд пожевала нижнюю губу, тяжело вздохнула и поинтересовалась: — Мэри… ты и мистер Хаксли… ведь другая причина, по которой ты бежишь в Америку, связана с ним?

Взгляд Мэри остекленел. Опустошённая и вместе с тем — взволнованная, она смотрела сквозь мисс Мэйд и опять воскрешала в сознании недавние события: свою подругу, любезного мистера Хаксли, признание, не принёсшее счастья, и многое другое, что последовало за этим, о чём не хотелось вспоминать, но что не получалось забыть.

— Если бы ты спросила меня два или три месяца назад, — сказала Мэри, — я ответила бы «да».

Мисс Мэйд выдохнула. На её вытянутом лице, слегка припухшем от слёз, снова заиграли живые краски.

— Что ж, я рада, что ты забываешь о нём, — сказала она, — Оливер Хаксли никогда не стоил твоих слёз, дорогая. Между нами говоря, — она доверительно хихикнула, — мистер Хаксли — франт и пижон. И подкаблучник, к слову: выполняет все прихоти своей жены, а сам о своём счастье давно уже позабыл. Верь мне, Мэри, я общаюсь с ними даже после того, как они сыграли свадьбу, хотя я не раз говорила им, что меня их союз не вдохновляет.

— Как ни обстояли бы их личные дела, — пожала плечами Мэри, — я желаю им счастья. И тебе я тоже желаю всевозможных успехов, Симона. Береги себя.

— И ты, и ты, — прошептала та в ответ.

Вдвоём они поднялись из каюты на палубу. «Титаник» уже гордо стоял на якоре, застопорив машины. К бортам гигантского лайнера прилепились мелкие пароходики; а кругом него рассыпались, отважно покачиваясь на воде, мелкие лодчонки, над которыми был поднят английский флаг.

Палуба была запружена людьми. Пароходы соединяли широкие длинные трапы, по которым с «Титаника» на ждущий пароход перебирались люди. Их было совсем немного: три или четыре человека. Все прочие, столпившись у бортов, радостно гомонили, размахивали шапками и посвистывали. Мужчины громко обсуждали скорость подошедших пароходов; один из них, бывший яхтсмен, гордо рассказывал о своём судне, которое, увы, сгорело в прошлом году. Мужчины кругом рассказчика с пониманием покачивали головами и изредка бормотали что-то наподобие:

— Да, пожар для судна — самая страшная угроза!

— Вам повезло, что вы сами-то выжили…

По палубе курсировали в обоих направлениях стюарды. Они то спускались в каюты, то поднимались, сопровождаемые небольшими стайками пассажиров.

— На борт, все на борт! — кричали стюарды, призывая толпу ко вниманию. — Дамы и господа, внимание, внимание! Пассажиры, следующие маршрутом «Саутгемптон — Шербур — Квинстаун», вы прибыли! Прошу, пожалуйста, выстраивайтесь в очередь, ждите посадки!