Когда Валерке сделали в больнице на берегу перевязку, Капке разрешили к нему зайти. Верный Тимсон дежурил у дверей палаты.

– Как он?
– шепотом спросил Капка.

Тимсон только рукой махнул. Полные губы его дрогнули. Он уткнулся стриженой головой в неуютную, ледяную стену больничного коридора. Капка с западающим куда-то сердцем на цыпочках вошел в палату. Валерка лежал у окна, весь до горла в бинтах, бледный, тоненький, прозрачный, как тающая льдинка, и такой до ужаса большеглазый... Капке стало нестерпимо жалко его.

– Капка...
– подозвал его Валерка слабым, осекающимся голосом: он потерял много крови.
– Ты подойди поближе... Тимсон, ты постой там, последи... Капка... Ой, жгет как, больно... Вот как у меня нескладно всегда выходит, Капа. Самое интересное было, а я уж не запишу...

– Да брось ты, Валерка, ты, наверно, не очень сильно раненный.

– Нет, Капа, - тихо и серьезно сказал Валерка, - я уж чувствую. Да и доктор, когда меня раздели, начали перевязывать, а он говорит: "Худо, ох как худо!" И еще какое-то слово по-латыни сказал: "Ха-би-тус..." А уж когда по-латыни так говорят, это я знаю: скрывают, значит... что крышка...

– Ну, это ты зря, еще неизвестно, - возразил горячо, но неуверенно Капка.
– Ты брось это, Валерка.

– Нет, слушай... Капка, ты вот что... Ты возьми тетрадку, она у меня дома под матрацем осталась, где книжка "Квентин Дорвард" лежит, и там допиши все за меня. Ладно? Нет, ты слушай!
– проговорил он, видя, что Капка опять собирается возразить ему.
– Ты там напиши...ой!.. Ух и больно... напиши про меня тоже... Ну, ты как про это напишешь, а, Капка? Не знаешь? Эх, ты... Ты так напиши, что ему было очень страшно... а он не струсил нисколечко... Напишешь?

– Ну, это напишу, - сказал Капка, глотая что-то засевшее вдруг в горле и чувствуя, что еще немножко, и он разревется.
– Зря ты все это, Валерка, ведь еще неизвестно же!

– Молчи... Карандаш у тебя есть? Ты запиши. Число поставь. И еще напиши так: "Когда пришли товарищи, он тихо сказал: Отвага и Берн..." Уй, больно как!.. Ой, жгет как! Ой, мама!

– Вот "мама" - это уже лучше, - раздался позади Капки голос доктора Михаила Борисовича Кунца, которого знали все затонские ребята.
– Вот когда мои пациенты зовут маму, я опять чувствую себя в своей сфере, а то все стали такие герои, что уж просто нет сил от вас. Пустяки, хорошенькие детские болезни: штыковые раны, сквозное пулевое ранение, контузии, шок... Ну, хватит разговоров! Нельзя столько болтать.
– За окном зашумела машина, хлопнула дверца.
– О, сам товарищ Плотников пожаловал, - сказал доктор, подойдя к окну и приложив золотое пенсне к кончику носа.

В палату, слегка хромая, вошел Плотников. Вид у него был утомленный, левая рука на перевязи.

– Лежи, лежи!
– крикнул он Валерке, который было шевельнулся.
– Товарищ по несчастью. Тоже вот, видишь, рука. Приехал какую-то прививку делать... Велят...

– Доктор, можно вас на минуточку?
– послышался женский голос в дверях.

Доктор вышел в коридор. Капка - за ним.

Доктор о чем-то говорил вполголоса с сестрой. У Капки все внутри сжалось. Но он решился все-таки узнать правду.

– Доктор, у него опасно?
– спросил Капка.

– Да ничего не опасно, ослабел немножко, сквозное ранение в мякоть плеча, потеря крови.

– А вы сказали сами, что худо.

– В жизни я этого не говорил! Глупости!

Доктор отвернулся и опять заговорил с сестрой.

– А что такое по-латынски значит "хабитус"?
– спросил вдруг Капка.
– Это очень плохо?

– Хабитус?
– изумился доктор и пожал плечами.-Хабитус может быть разный: хороший, средний, плохой. Это значит телосложение, упитанность, худоба...

– Значит, вовсе он не умрет?

– Ну как тебе сказать? Он не бессмертный. Когда-нибудь, вероятно, умрет, но не от данного случая.

Но Капка все еще не верил:

– А у меня тоже есть хабитус?

– И довольно приличный, - сказал доктор и побежал куда-то, завязывая на спине тесемки белого халата.

Капка бросился в палату:

– Валерка! Хабитус - это ничего, это, доктор сказал, не опасно совсем. У меня тоже, доктор говорит, есть хабитус!

ГЛАВА 26

Грозная радуга

Через несколько дней, когда в городке уже все пришло в порядок и фашисты больше не возобновляли попыток сбросить десант на левый берег Волги, товарищ Плотников вместе с начальником школы юнгов решил навестить раненых.

Осенний вечер уже густо синел на улице. В больнице медлили зажигать огни, чтоб не затемнять окон. И в палатах сумерничали. Плотников в сопровождении доктора и начальника юнгов прошел по полутемному коридору, приостановился у палаты, в которой лежал Валерка, и, оглянувшись, тихонько подозвал к себе спутников. Те подошли. Плотников приложил палец к губам и молча указал в глубь палаты. Там в вечернем сумраке у большого окна с форточкой-фрамугой, где стояла в углу койка Валерки Черепашкина, сгрудилось много народу. Здесь были раненые юнги, больные из соседних палат, красноармейцы, ополченцы. Одни сидели на соседних койках, другие расположились на полу, а кто устроился на подоконнике.