— Научил и путному.

— Ну уж. Ну уж.

— Могу показать. Только умоляю не сердиться.

— Не связывайся с сопляками, — цыкнула Эмилия на своего мужа, но Напалис опередил ее, схватил с подоконника фуражку Гужаса, сунул барану под хвост и как запоет блаженным голоском викария:

Вздрогнул баран, мелко затрясся и сотворил молитву. Мелкой дробью.

— О, господи! Женщины!

— Чтоб его черт драл!

— Зовите сестер Розочек. Записывайте его в мирские монахи.

— Тьфу! — Эмилия, будто угорелая, помчалась в участок, к господину Мешкяле.

Тогда и Гужас захохотал. Против своей воли. Зато громче всех, пыхтя будто паровоз, едущий в горку:

— Уф, уф! Уф! Набожный у тебя ученик, Напалис. Ни добавить, ни отнять!

— А сам учитель? Не способный парень? — хохотал, даже приседая, Горбунок.

— Способный-то способный, но что из него выйдет, Йонас Кулешюс?

— Может, начальник уезда, раз баран самого старосты ему повинуется?

— Не угадал ты, крестный, — сказала Виргуте.

— Держи язык за зубами! — закричал Напалис, покраснев, как маков цвет.

— А ты знаешь, лягушонок, что тебе грозит за осквернение моей казенной фуражки? — спросил Гужас и, преисполнившись артистическим гневом, сам ответил: — Исправительная колония! Знаешь, что это такое?

— Краем уха слышал. Но дальше не пошло.

— Это такое место, где мальчиков твоего возраста березовой кашей потчуют. Хочешь туда угодить?

— Покамест нет. Настоящей тюрьмы подожду, где на каторгу гонят.

— Ах ты, лягушонок! Что ты смыслишь в тюрьмах?

— Смыслю, господин Гужас. Это такое местечко, куда сажают всех, которым на свободе свободы маловато.

— Кто тебе говорил?

— Не только мне, и Зигмасу тоже.

— Кто?

— Тетя Марцеле.

— Что они у нас натворили, госпожа Кулешене?

— Ах, лучше и не спрашивайте, господин Гужас.

— Признайтесь по-хорошему, гаденыши!

— Ничего особенного, господин дядя, — стала объяснять Виргуте. — Когда тетя Марцеле пасхальным утром в костел ушла, а наш крестный сосновую метлу делал, они оба Пранукаса нехорошо веселили.

— Как так нехорошо?

— Петуха вместе с наседкой под печь сунули.

— Ну и что случилось?

— Что, что? — отрезал Напалис. — Петух без перьев остался, наседка — без яиц, а тетя Марцеле — без цыплят.

— Иисусе! Вот ироды. Как это я не слыхала? Вот всыпала бы обоим, вот турнула бы из дому.

— Так ведь всыпала. Так ведь турнула. После пасхи мы отдельно живем. В своем доме. Только с крестным ладим по-прежнему. А с тетей Марцеле — уже нет.

— Иисусе! Вот ироды!

— Так на что вы с сестрой живете?

— Сестру ее крестная Розалия кормит.

— А вы что кушаете?

— Брюхо — не море бездонное... По капельке да наполнишь, — ответил Напалис.

— Рыбу ловим, — сказал Зигмас.

— Не хвастайте. Моя жена права. Вы коров Тринкунаса сосете! Признавайтесь по-хорошему. Да, или нет?

— Вот и не угадали, господин Гужас. Яйца господина Крауялиса пьем.

— Вина та же самая. Воруете.

— А вот и нет! — гордо ответил Напалис. — Крауялисова Ева мне сама дает. По пять штук в день. — И запел:

— Ироды!

— За что дают, не понимаю?

— Чтоб мы сами не воровали, господин Гужас.

— Значит, уж был пойман? Да, или нет?

Напалис опустил голову, а за него ответила Виргуте:

— Да, господин дядя, но он дало клятву больше никогда-никогда не воровать, а за это Ева пообещала по пять яиц каждый день...

— Видишь, что творится! — поморщился Гужас. — Значит, толкнули на преступление честную девочку?

— А вот и нет! Я с ведома мамы! — пискнула Крауялисова Ева, выскочив из-за спины Андрюса Валюнаса, красная, будто клюквина.

— О-хо-хо! Что же мне с вами делать, братья Кратулисы? Все окрестные хозяева на вас жалуются. Стыд и срам. Вы же дети добровольца. По-правде, надо бы вас обоих в приют отдать. — И Гужас хотел сказать большую, прочувствованную речь, но Розалия ему не позволила: