Шрифт:
— Проваливай! Настоятель болен.
— Что же мне делать-то?
— Беги в нижний дом. Буди викария.
В нижнем приходском доме еще не спали. Дверь открыл органист Кряуняле, пьяный вдрызг.
— О! Долгожданный гость! Милости просим.
— Некогда. Баба умирает.
— А пускай ее умирает. Баб — до черта, а настоящих музыкантов — на пальцах сосчитать! Нам умирать нельзя. Нам надо опохмелиться! Викарий! Этот музыкант пришел, который ксендзов и господ без ножа режет. Хочешь познакомиться?
— Пусть войдет.
— Не войду! — взвизгнул сапожник. — Перестаньте шутки шутить!
— А кто же ты еще? — рассердился органист. — Зачем тогда музыку с собой притащил?
Только теперь Горбунок почувствовал у себя на плече гармонику. Тяжелой она показалась, будто из свинца.
— Ага! Поймал на вранье! — вскрикнул Кряуняле и, схватив за ремень гармоники, затащил Горбунка в дом да потребовал приветствовать песней викария, который, едва живой, клевал носом за столом.
— Не могу, — возражал Горбунок, одурев от блаженных запахов.
— Почему не можешь?
— Бесенок мой куда-то подевался.
— Объявится! — и, наполнив стаканчик вином, влил в глотку Горбунку. — Не бойся, не освященное. Краденое. Из погреба Бакшиса! А теперь спой! Восславь викария Жиндулиса или валяй к Бакшису, чтоб он твою бабу соборовал.
— Недурно сказано! — загоготал викарий.
Загорелись щеки у Горбунка. Медлить было нельзя. Он сорвал гармонику с плеча и, заставив ее завизжать девичьим голоском, сердито запел:
Бакшис старый в рай идет, А Жиндулис в хлеву ржет! Ржет в хлеву Жиндулис милый, Круп его давно уж в мыле... Так трудиться ведь негоже, Дай ему здоровья, боже! Дай здоровья для овечек, А Кряуняле для певичек...Горбунок навалился грудью на гармонику, растеряв все свое остроумие, и жалобно застонал.
— Чистую правду говорит! — сказал Кряуняле и наполнил три стаканчика вином: — Примем еще, викарий, и потопали.
— Куда?
— К бабе.
— Мне нельзя. Пускай Бакшис топает.
— Бакшис не может. Болен. На тебе теперь все обязанности.
— Ладно. Выпьем. И потопаем.
Выпили все трое. Кряуняле и Горбунок встали, а Жиндулис — нет. Жиндулис вдруг рассердился. Вспомнил про песенку. Как смеет этот горбатый дьявол над ксендзом издеваться? Разве квартира викария — хлев? А сам он разве жеребец? За такие слова, по правде, надо бы язык выдрать.
Нам нельзя Без языка... Без него Мы как треска! —попробовал обратить все в шутку Горбунок, но ничего не вышло. Жиндулис вломился в амбицию и спрашивал дальше:
— Известно ли тебе, темный ты сапог, что ксендз ради своего призвания, если надо, должен отречься от всего на свете: от любви, богатства, матери, родины?!
Тебя, здоровяк, Легко не возьмешь! Ты бога продашь, А к черту пойдешь! —сами вылетели у Горбунка слова вместе с поросячьим визгом из мехов гармоники. Его пьяный бесенок проснулся-таки наконец!
Побледнел Жиндулис, будто мел. Схватился за нож. Хотел полоснуть по мехам гармоники, но Кряуняле цапнул его за руку.
— Я же тебе говорил, Стасис, — он сущий черт! Не принимай близко к сердцу.
— Я покажу ему смеяться!
Воля черту смеяться, Воля богу гневаться, Воля тебе, Жиндулис, Святым оставаться!— Перестань, Кулешюс, — взмолился органист. — Разве не видишь, что викарий молод да зелен. Шуток не понимает!
— Молод — постареет, глуп — ума не наберется. Ничего путного из него не выйдет!
— Выйдет! Я пробьюсь! — не сдавался Жиндулис, которого вдруг проняла недобрая икота.
— Пробьешься. Выйдет, — успокаивал его Кряуняле, с хитрецой подмигивая при этом сапожнику. — А что мы с Кулешюсом тебе говорим? Да поможет тебе господь! Вставай. Только гляди в оба, чтоб раньше сроку колени не преклонить!
— Не преклоню. Пойду.
— Иди. Далеко пойдешь. Так что примем все втроем и потопали к бабе Кулешюса.
— Не потопаю. Ненавижу баб.
— Давай, Кулешюс, выведем святого на двор. Худо ему.