— Я… там… для кота… Это мышь, а не крыса, — пролепетал я.

Дзидорюс закатил мне такую оплеуху, что я отлетел с лукошком к стене. Спасаясь от новых затрещин, я выскочил во двор и отправился к Кудлатику за сочувствием. А тот уже скулил, ждал меня и знал, в какую щеку лизнуть…

Стемнело, и я, успокоившись, собрался к себе в каморку, но пес стал повизгивать, не желая отпускать меня, чтобы не оставаться одному.

— Мне пора, Кудлатик, — сказал я. — Завтра вставать рано. Спокойной ночи!

Лежа в постели, я слышал, как пес еще долго скулил, выл, будто предчувствуя недоброе. Может, он оплакивал кота или уже знал, что Полосатик никогда больше не вернется. Я же только на следующий день заметил висящий на частоколе мешок для сыра…

Осенние дни становились все пасмурнее. Агрипина все чаще задавала трепку Кудлатику — пинала за то, что лаял, давала пинка, почему не лаял, отчего не ест ее варево, за то, что уплел кашу, которую она вывалила курам. А бесилась Агрипина из-за Дзидорюса, который на самом деле собирался привести в дом вдову Ядвигу с двумя ребятишками-подростками. Я понял, что скоро буду здесь уже не нужен, но был тогда настолько мал и несмышлен, что боялся даже, как бы Агрипина не утопила и меня. А тут еще, как назло, Дзидорюс стал шить себе новую сорочку… Успокоился я, лишь когда Агрипина сказала, что меня возьмет к себе один дяденька, который живет далеко, в трех милях от нас.

В конце ноября, с первыми заморозками, Дзидорюс стал собираться в путь. В последний вечер перед отъездом я отнес Кудлатику свой ужин (самому кусок не лез в горло), выстлал мягким сеном его конуру, попрощался, не зная, что и его завтра здесь не будет.

Рано поутру, когда Дзидорюс запряг лошадь, Агрипина привязала пса в хвосте телеги, к решетке, усадила меня, забросала охапками клевера мои ноги, чтоб не замерзли, и, распушив-отшерстив на прощанье, велела трогаться.

Я все озирался, надеясь увидеть Лявукаса. Он обещал проводить меня, но, скорее всего, проспал — намаялся накануне.

И повез меня Дзидорюс за три мили, чтобы отдать дяде, а горемыку Кудлатика бросить подальше от дома…

ДЯДЯ АДОМАС

Дядями и тетями я называл всех своих хозяев, которые давали мне кров, кормили и по мере возможности воспитывали. Кое-кто из них приходился мне какой-то родней, а дядя Адомас — чужой дядя, крутого нрава и все равно самый лучший из всех дядьев.

Невысокий, крепко сбитый, на лбу две поперечные морщины, губы твердо сжаты, точно дядя боится сболтнуть лишнее. Из-под буйных, кустистых бровей глядят серо-голубые глаза: порой очень строгие, волевые, а порой смешливые, веселые, — таким я вижу дядю Адомаса, как живого, и сегодня.

Прокос у дяди всегда самый широкий, лопата самая большая, вилы самые длинные. Обычно он сам трудился в поте лица и нам не давал сидеть сложа руки. Только какие из нас работники: тетя прихварывала, детей у них не было, а нанимать людей было не на что. Вот и приютил дядя Адомас меня, а потом еще Алюкаса, такого же шпингалета, сына какого-то бедного родственника.

Сам не знаю, как далеко бы мы зашли в наших проказах, потасовках, лазанье по деревьям и заборам, если бы не дядин ремешок, который и использовался-то лишь для наказания да правки лезвия. Подпоясывался же дядя ремнем просто так, моды ради, и даже не заправлял его конец. Оттого и была у него привычка подтягивать вечно сползающие штаны.

Самым большим развлечением было для нас, когда дядя возвращался под вечер с базара «под мухой». Он любил постучаться за дверью, будто чужой, а войдя, остановиться у порога и почтительно снять шапку.

— Вечер добрый, хозяйка, — подражая нищему, приветствовал он жену. — Переночевать пустите?

Уж теперь-то нас с Алюкасом палкой из избы не выгонишь. Ужасно интересно, как дядя будет дальше разыгрывать незнакомца.

— Ступай своей дорогой!.. — укоризненно отвечала обычно тетя.

— Так ведь время позднее. Не гони… — пытался разжалобить он жену. — Денег у меня нет, поутру, как встану, хвороста нарублю, рассчитаемся.

— Пропил, ясное дело, откуда им быть… — негодовала тетя. — А теперь будет тут стоять да балаболить…

— Могу и присесть, хозяйка…

— Лучше бы мыла купил, сахару хоть полкило принес… «Не буду пить, не буду»… — передразнивала его тетя. — Разве ж ты утерпишь… Тебе поллитровку покажи — как телок, за ней до Риги дотопаешь.

Не выдержав, дядя снимал ремень и вешал его тете на плечо:

— На, на… Бей, раз уж так хочется, — и дядя Адомас, отвернувшись, подставлял спину. — За мой грешок — пускай в дело ремешок. Жарь пятнадцать раз!..

Мы с Алюкасом уже битый час крутимся рядом, хватаем дядю за полы, взвизгиваем от смеха, покуда потешник дядя не говорит нам: