Нармантасу по душе моя разговорчивость и упорство. Он долго шарит по полкам, заглядывая иногда для верности в толстую книгу, и всякий раз хоть что-нибудь да найдет.

— Домой придешь, не говори, что настоящего лекарства не было, — наставляет меня аптекарь. — Скажи, мол, эти еще лучше. Видишь ли, больному главное — верить в лекарство. И чем сильнее он будет верить, тем меньше будет кашлять.

Тетя почему-то убеждена, что хорошее лекарство непременно должно быть горьким, пахучим и отличаться необыкновенным цветом. Поэтому-то я и прошу аптекаря:

— Важно, чтобы не какая-нибудь водичка была, а горечи побольше…

Аптекарь улыбается, Расуте возвращает мне чисто вымытый стакан из-под сметаны и снова легким кивком прощается со мной. Чем ближе весна, тем отчетливее проступают на ее щечках и на носу веснушки. Видно, Расуте стесняется их, потому что при виде меня заливается краской и смущенно опускает глаза. Ну не странно ли: отец все про лекарства знает, а дочку от веснушек избавить не может. Вот наберусь когда-нибудь храбрости и предложу ей одно чудодейственное средство. Правда, нужно дождаться, когда Расуте перестанет от меня шарахаться, и к тому же надо, чтобы она очень сильно в это снадобье поверила…

День сегодня хуже не придумаешь. Большак кое-где превратился в настоящее месиво. И чтобы скоротать себе путь, я поделил его на отрезки: пока не дойду до леса, буду думать, что сказать дома тете; затем съем кусочек сушеного сыра; потом заверну к Феликсасу насчет винтовки, ну, а остаток пути, когда придется пробираться по самой страшной грязище, буду думать только о ней, о Расуте.

Да, но чем я обрадую тетю? Ведь на этот раз мне не удалось получить сколько-нибудь подходящего лекарства. Нармантас даже от гостинца — пятка яиц — отказался.

— Ничего у меня не найдется, сынок. Старые запасы кончились, а новых лекарств не привозят.

— Хоть капель анисовых от кашля, — канючу я, не отходя от окошка.

— От кашля… — укоризненно говорит какая-то толстая тетенька с распухшей щекой. — Тут вон зуб унять нечем. Пиявки и те без сахара передохли.

— Что поделаешь, — оправдывается аптекарь. — Один мой знакомый сам в Вильнюс за лекарствами ездил. И пропуск специальный выхлопотал, да так и не добрался. Днем — бомбежки, ночью — партизаны…

Нармантас с удовольствием заводит разговор о партизанах, о приближении фронта. Лекарств нет, так пусть люди хоть добрую весть услышат. Но толстуха, выслушав его, сплюнула в платочек и сердито отрезала:

— Не больно-то радуйся, аптекарь…

Будто не расслышав, Нармантас с безнадежным видом шарил взглядом по полкам. Разглядывал лекарства и я. Когда я показал на большую бутылку с жидкостью вишневого цвета, аптекарь отрицательно покачал головой.

Самая верхняя полка, куда давным-давно уже никто не заглядывал, была завалена белыми коробочками с надписью: «Табак от астмы». Я понятия не имел, что это за астма такая, и подумал: «Если лекарство курят, значит, оно от легких. А вдруг моей тете в самый раз будет?»

Провизор еще раз расспросил меня, как тетя дышит и когда ее больше всего одолевает кашель, и лишь тогда произнес:

— Что ж, пусть попробует. От одной пачки вреда не будет, а там посмотрим. Расуте, принеси-ка мне стремянку!

Расуте… Казалось, само это имя таило для меня столько ароматов. Как бы я хотел тоже окликнуть ее вот так, громко: «Расяле! Расуте! Расите!..»

— Иду, — ответила та. — Сейчас принесу…

Наверное, она расчесывала в соседней комнате волосы — с распущенными косами девочка была похожа на принцессу. Да и в аптеке, пожалуй, стало светлей. Как обычно, Расуте кивнула мне и стала забираться по ступенькам стремянки наверх.

Женщины провожали ее завистливыми взглядами и шушукались:

— Это что, дочка его или служанка? Уж больно молоденькая… — сказала та, что пришла за мазью от лишаев.

Толстуха, которую, похоже, тоже всю разнесло, не только щеку, шепнула «лишавой» на ухо, видно, что-то очень любопытное — та изумленно уставилась на девочку.

— Не может быть, не похожа…

— Да ты приглядись хорошенько, — настаивала на своем пухлая тетка, — и волосы, и глаза точь-в-точь… Самая настоящая еврейка, и эти ее веснушки… Даром, что ли, аптекарь ее никуда не пускает? Боится, кабы кто в гестапо не донес.

— Тсс! — перебила их третья женщина и громко обратилась к Расуте: — Ну что? Долго мне еще ждать?

— Варится, — ответила Расуте и унесла стремянку.

Я хотел задержаться, чтобы хоть разок взглянуть на нее, но аптекарь протянул мне завернутый в бумагу табак, объяснил, как его курить, и сказал до свидания.

Расуте?.. Нет, нет… Да мало ли на свете черноволосых, в веснушках… А эти конопушки ей так к лицу!..

Сам не знаю, почему она стала мне вдруг такой близкой, такой дорогой. Родителей ее наверняка расстреляли фашисты, так что мы с ней теперь оба сироты… Может, поэтому?