— Не плачь, моряк, беги домой… — Мотя не прекращала свою песню. — Постой, но слух-то ты имеешь? И то, что слышишь, разумеешь? Да ты лентяй, а не немой!

Роман коснулся ее плеча. Новые мурашки, и Мотя невольно дернулась, а голос ее ощутимо дрогнул.

— Но как же ты своих матросов? — у Романа, это было любимое место в песне. На этих строчках голос Моти становился особенно сильным и бархатным. — Пред бурей сможешь ободрить…

Пальцы Романа коснулись ее шеи. И песня оборвалась.

— Я не уверена… — выдохнула она.

А потом на вдохе поднялась и запрокинула голову.

Роман ей казался будто другим человеком. С другим, слишком пылающим взглядом. С поверхностным неглубоким дыханием, осторожным, будто он боялся спугнуть удачу. И с чуть дрожащими пальцами, замершими в миллиметре от ее кожи.

— В чем?

— Ты не такой, как…

Она хотела что-то сформулировать, но пока маялась, Роман кинул быстрый взгляд на кроватку с Серегой и утащил ее подальше. К неудобной софе.

К балкону.

К открытому настежь окну, в которое врывался ласковый летний ветер. Влажный после дождя, освежающий пылающую кожу.

— Болтать глупости хочешь? — спросил он, строго глядя Моте прямо в глаза, будто пытался за что-то ее отругать. Она растерянно моргнула, раз, другой, а потом пискнула:

— Если ты меня поцелуешь опять… я не смогу… ничего…

— Что? — на его губах появилась привычная уже, коварная улыбка.

Сердце Моти споткнулось. Остановилось. И сорвалось на сумасшедший бег.

Раньше улыбка вызывала раздражение, а теперь казалась обаятельной и опасной.

— Я предупреждаю, — слабо запротестовала она.

Поцелуй, еще не состоявшись, уже витал в воздухе.

У Моти дрожали руки, и ныло все тело, а во рту пересохло. И губы кололо иголками.

— О чем?

— Я… растеряна, я… не готова…

— К чему?

— Я… да что ты за человек такой?

Он нагло наступал. Делал шаг за шагом и Мотя ничего с собой поделать не могла. Она позорно пятилась назад, пока не оступилась, столкнувшись с креслом.

— Какой?

Мотя замерла, как заяц перед ружьем, и уставилась на Романа. У нее страшно кружилась голова. Это было не просто желание сдаться, это была физическая потребность.

Никогда еще Мотя никому не сдавалась. Она, напротив, всегда немного форсировала события. Позволяла в себя влюбляться. Кокетничала и сдавала назад в самый ответственный момент, оставляя поклонника с носом. Никогда Мотя не была в чьей-то ловушке. И пусть это не было неожиданностью, пусть не так и странно, что после минувшего дня Роман к ней подошел, а все-таки страшно боялась.

Она отвернулась, а Роман протянул руку и повернул ее к себе лицом.

— Какой? — настаивал он, пока Мотя тряслась. Она не хотела быть неуверенной в себе. Не хотела быть кем-то очарованной. И до жути боялась, что в итоге останется ни с чем, влюбленная и одинокая, потому что в голове настойчиво гремели слова: «Я все равно останусь один!»

Один…

Это без нее.

Только Роман дожидаться не стал. И если бы поцелуи могли убивать и лишать воли, то такие как этот, стоило бы запретить.

— Ты… жестокий человек! — пробормотала она, понимая что это все вовсе не случайно. Не невинно, не спровоцировано всплеском негативных эмоций.

Это осознанные поцелуи, которые осознанно дошли уже до шеи, и вышибли походу из легких воздух.

— Ты говоришь, что… ты…

— А ты просто помолчать можешь, если умного, все равно, ничего не говоришь? — тихо-тихо попросил он, и Мотя буквально почувствовала кожей на шее его улыбку.

Ну тут либо все, либо ничего.

Главное с балкона никуда не уходить!

Тут и условий для разврата никаких, и прохладный ветер не дает окончательно разомлеть.

Это было последнее, о чем себя попросила Мотя, разрешив все остальное.

Просто. Не уходим. С этого. Балкона.

«Потому что он просто с ума сошел...»

* * *

Утро разбудило жарким лучиком солнца, который решил, что можно бесцеремонно врываться на балкон. А еще голодным Серегиным писком.

Роман выпутался из пледа, в который оба желали кутаться, когда замерзли, и в итоге получился двухместный тесный спальник-ролл. Мотя даже бровью не повела. Перевернулась на бок и продолжила спать.