Надо гулять? Будем гулять! Только бутылку мне и подбородки поудобнее разложите по плечам, а то у меня их три — сам не справлюсь.

Серега — скала! Гарант!

А все эти Гриши и Гордеи так, карапузы.

И, выйдя от родителей, Мотя страшно гордилась своим ребенком, а Роман страшно гордился своей семьей.

— Ну что? Легче стало?

— Стало…

— Теперь к моим?

— Я не уверена, что… Валерия Сергеевна звала? — Мотя закусила с обратной стороны щеку и зависла, будто процесс установки автолюльки на заднее сиденье был страшно интересным.

— Ну она всегда зовет, ты же знаешь. Только нам нужно ей признаться, что мы без ее ведома поженились, а так ничего.

— Страшно мне… может один стресс в день, а?

— Поехали уже! Давай разом все решим и больше не будем вату катать.

— Ладно. Поехали, — вздохнула Мотя. — И больше их никто не видел живыми…

Эпилог. Эпилог. Эпилог

Ты появилась в моей жизни, как настоящий ураган. Солнечная и всегда счастливая. Ты никогда не видела ничего негативного даже там, где любой бы бился головой об стену, не сдерживая слез. Ты всегда умела веселиться.

Ты принесла в мою жизнь любовь.

Ты принесла в мою жизнь (зачем-то, никто не просил!) ребенка.

Ты стала той, кто полностью изменил мою жизнь.

Вывернула наизнанку. Заставила ломаться, заставила хотеть других вещей.

Доказала, что любовь существует и любят ни за что-то, ни «почему-то», а просто так. От большого желания.

Ты доказала, что никакая ответственность не страшна, любая ноша по плечу и по силам.

Любовь к тебе стала большим открытием. Любовь к Сереге — большим подарком.

Ты свела с ума мою семью, свою семью. Создала нашу семью.

Пришла и сказала: хочу быть с тобой! Ты тоже хочешь, не выделывайся! И я подчинился. В жизни никогда ни о чем таком не думал, а вдруг оказалось, что это так просто.

— Эй! — крик прямо в ухо. — Э-эй!

— Что?

— ЭЙ!

— Да что, блин!

— Пошли!

— Нет.

— Пошли!

— Нет!

— Р-Р-Р-Р!

— Р-р-р!

— Твою мать! Мотя, за что тебя мне послали!? Что я такого страшного совершил! — рык разносится по пляжу, так что даже не понимающие по-русски турки, оборачиваются.

— Ну пошли-и! — воет она. — Мы хотим фрэш, но не хотим од…

— Я. Останусь. Сторожить. Вещи! Мы не потащим все вещи…

— ПОШЛИ! — она злая, грозная и невыносимая.

Топает ногой и подбоченивается.

Мотя стоит напротив огромного жаркого солнца, уже закатно-печального. Ее светлые, выгоревшие кудри подсвечены так, будто вокруг головы нимб. Лучи обнимают ноги и тонкую талию. Линию рук.

— Ты почему такая невозможная?

— Потому что другой быть не могло, — шепчет она, склоняется над шезлонгом и целует меня в лоб, на секунду задержавшись.

Лоб соленый от моря, а ее губы прохладные от ледяного коктейля. Она что-то ждет, думает. Может решила, что можно остаться?

— Пошли, — шепчет очень тихо и интимно. Будто зовет в спальню, а не в бар.

— Ты не отстанешь?

— Не-а, — коварная улыбка на губах, красноречивее любых слов.

Я на секунду задумываюсь, склоняю голову на бок. Выжидаю.

— Да пофиг! Хоть до ночи колупай!

Она рычит от бессилия, топает и из-под пятки вылетает песок.

— Ну почему ты такой… сухарь, — пихает меня в бок. — Почему такой невыносимый, — пихает в другой бок. — Почему такой невозможный!

— Потому что… — я хватаю ее за талию и опрокидываю на себя. — Потому что другого и быть не могло. Сама же знаешь!

— Не знаю…

Она устраивается у меня на плече и стихает.

Именно так порой поступают дети, когда устают беситься. Только что носился, орал дурниной и таскал кошку-ветерана за хвост, а теперь прижался к боку и спит.

Мотя такая же. Она становится похожа на детей и потому они особенно сильно ее любят.

— Что, мать, устала?

— Очень. Знаешь, я же сейчас пришлю их и они тебя заставят… — тихо говорит она, своим бархатным голосом и внутри все сводит от сладкой щекотки.

Это похоже на полчище раков, которые где-то в желудке шевелят длинными усами.

— Да что ты, — мне смешно, но я знаю, что это так.

Ей нужно только свистнуть и тут будет вся орава сумасшедших детей, которые выжмут из меня последние силы держаться за свой шезлонг.