«Голос бури», дотянувшись до «Онеги», отнял у них Файбышевского, но самой бури так и не случилось. Вечером Азан, как всегда, докладывала о прогнозе погоды на завтра. Она разложила на столе три факсимильные карты — одна была получена из Америки, две из Европы — из Ленинграда и из французского синоптического центра. Карты внушали оптимизм. Они чуть-чуть ободрили Золотцева, который остро переживал случившееся с Файбышевским. «Одно к одному, — говорил он. — Одно к одному». Он считал, что для рейса слишком много ЧП — избиение уборщицы и попытка бегства Лепетухина, спрятавшийся на судне марокканец, вышедшая из строя машина и вот в довершение всего беда с Файбышевским.

«Онега» вышла из бермудской зоны, приблизилась к берегам Америки, достигла струи Гольфстрима, задержалась здесь, чтобы сделать гидрологические измерения, и теперь взяла курс уже на юг, к давно намеченному полигону, где предстояла встреча с американскими кораблями науки.

Погода, как свидетельствовали карты, обещала быть благоприятной, в зоне, куда шла «Онега», держался стойкий антициклон. Правда, вызывала удивление еще одна факсимильная карта, полученная на несколько часов позже трех первых. Карта озадачила Алину. Ее принимали во время прохода вдоль левого берега Бермудского архипелага. И получилось так, что в тот самый момент, когда «Онега» оказалась в «тени» островов, находившихся где-то за горизонтом, прием карты внезапно прекратился и на бумажную ленту аппарата медленно наползла чернота. Казалось, радиоволны, идущие из Европы, вдруг столкнулись с непроходимой для них свинцовой стеной.

— Завтра в нашей зоне обещают почти полное безветрие, — сообщил Кулагин в кают-компании. — Здесь такое бывает редко, особенно в апреле…

— В апреле? — Смолин почувствовал, как у него замерло сердце. — А какое сегодня число?

— Двадцать третье.

— Что?..

Все с удивлением взглянули на Смолина. Кулагин повторил:

— Двадцать третье апреля.

Как же мог забыть? С ума сойти! Двадцать третье апреля… Он бросил взгляд на стену, где были электронные часы. Шестнадцать сорок две. Ей осталось жить еще тридцать четыре минуты. Как раз в это время он находился в институте на очередном обязательном заседании и вынужден был слушать косноязычного оратора, медленно выдавливавшего из себя серые, бесцветные слова, а потом на перекрестке долго ловил такси. По дороге в больницу он попросил шофера проехать по Цветному бульвару, где стоял старый каменный дом. Сорок один год назад в этом доме мать дала ему жизнь. Влекомый страшным предчувствием, он понял, что непременно должен проехать мимо того дома, чтобы бросить взгляд на два окошка на втором этаже, — у одного из них всегда сидела мама, дожидаясь его возвращения из школы.

— Константин Юрьевич! Что с вами? — Он не заметил, как к нему с тревогой склонилась Доброхотова. — Вам плохо?

— Нет! Нет! — спохватился он. — Я… просто забыл… — И торопливо встал из-за стола. — Извините меня!

Войдя в каюту, захлопнул дверь и повернул защелку запора.

Ровно год назад она умерла…

…Единство прошлого, настоящего и будущего… Закон диалектики. Кажется, Солюс что-то говорил об этом. Прошлое не уходит в небытие, оно в настоящем и будущем. Значит, мы в конечном счете бессмертны, как бессмертна и неразделима во времени сама материя. Значит… Значит, ничто не исчезает в этом мире. Он снова взглянул на часы. Еще бьется ее сердце, усталое, исстрадавшееся, но живое. Ему остается биться четыре минуты… Но даже когда оно сожмется в последний раз, где-то уже в ином времени будет существовать живым и бессмертным.

Он положил руки на раму иллюминатора, опустил на них подбородок. Теплый влажный ветер коснулся лица. Над океаном пышным соборным торжеством полыхал алым и золотым непривычный, непостижимый в своей огромности закат. Волна у борта звенела и звенела, спокойно, ровно, невозмутимо, и казалось, что сама вечность начинается за бортом судна…

Раздался телефонный звонок. Он не хотел брать трубку, но телефон все звонил и звонил. И ему вдруг показалось, что в этом звонке было что-то от заката за бортом, от таинственной тишины засыпающего океана. Он поднял трубку и услышал голос Ирины.

— Это я… — Она сделала паузу и как будто с усилием продолжила: — Сегодня… год. Я помню…

— Спасибо! — перебил он. — Ты где?

— В лаборатории.

— Я сейчас приду к тебе!

Ирина понуро сидела за столом, перед ней был ворох бумаг, которые она сортировала.

— Архив Файбышевского, — пояснила. — Надо отобрать важнейшее и запечатать. Ясневич велел.

— Запечатать? Зачем?

— Сама не пойму. Говорит, так положено…

Она отложила папку, которую держала в руке, к краю стола и теперь молчала, глядя куда-то в сторону. Казалось, ждала его новых вопросов.

— Что определил английский врач?

— Тяжелый инсульт.

Они опять помолчали. Что можно сказать в таком случае?

— Я понимаю, Ира, как тебе сейчас тяжело.

В ее глазах блеснули подступающие слезы:

— Моя вина!

— Твоя?

Она отвернулась и говорила теперь, глядя в пол. Говорила быстро, нервно, на высокой ноте, словно на публичном покаянии.

— …Ему нельзя было ходить в этот рейс. У него гипертония, тяжелая. Но он обманул врачей, чтобы получить медицинскую книжку моряка. Очень хотел в рейс. Надеялся на эту самую губку, на новый адаптоген. Ведь отдал ему несколько лет труда…

Она облизала сухие губы кончиком языка и затихла.

— Была еще одна причина… — подсказал он.

— Была. — Подтвердила сурово. — Из-за меня он и пошел в рейс. Во всем виновата я. Не имела права допускать. Пыталась отговаривать. Но он ни в какую. Считал, что рейс в океан пойдет ему на пользу. Тогда я сама попыталась уклониться от командировки. Он настоял: научная тема у нас общая. И я отступила. Думала, все обойдется…

— Он тебя любит?

Она кивнула, так и не взглянув на Смолина.