— Как говорил Остап Бендер, командовать парадом буду я! — сообщил он за завтраком в кают-компании. — И на первый вальс приглашаю вас, Нина Савельевна. Специально для вас в фонотеке мы нашли старинный вальс «Над волнами».

Доброхотова зарделась:

— Принимаю приглашение. Почему бы не тряхнуть стариной? Помню, двадцать лет назад, во втором рейсе…

Значит, сегодня «Онега» пересечет невидимую границу этого самого, как о нем говорят, «пресловутого» треугольника, невеликого пространства океана, образованного на карте линиями, проведенными от Бермудских островов к оконечности полуострова Флорида, оттуда к северному берегу острова Гаити и снова к Бермудам. Именно в этом сравнительно небольшом пространстве, как свидетельствует давняя молва моряков, да не только молва, но и подлинные, протокольно зафиксированные вахтенными журналами факты, происходят вещи странные, порой необъяснимые, именно здесь больше, чем в других районах Мирового океана, погибает кораблей, причем некоторые безвестно и бесследно.

И хотя многие ученые посмеиваются над «россказнями о бермудских кознях», считают, что беды там случаются по причине дурной погоды и интенсивного судоходства, однако даже у скептиков в душе прячется тревога. Все-таки часто погибают там корабли!

Вечер танцев не состоялся.

К середине дня океан приутих, лишь колыхала его обычная зыбь, небо было почти безоблачным, тишь да гладь, но с людьми происходило что-то странное. Многие не выходили из кают, а те, кого увидел Смолин на палубе, пребывали в подавленном настроении. Наверное, подумал Смолин, причина этому — воздух, насыщенный такой свинцовой тяжестью, словно над твоей головой до предела спрессовалась земная атмосфера, придавила плечи, загустила в жилах кровь, проникла, казалось, в каждую клетку.

К обеду пришли немногие. Даже Клифф опоздал. Борщ в миске уже остыл.

— Не хочется, — сказал он, отодвигая тарелку. — Представляешь, Кост, даже борща не хочется! Снова радио слушал. Ничего хорошего.

Обеспокоенный, что не пришел Солюс, Смолин заглянул к нему в каюту. Старик сидел с понурыми плечами за письменным столом и сосредоточенно крутил ручку транзистора.

— Не ловится. Сперва перестала ловиться Европа. Теперь еле-еле прослушивается Америка. А до нее отсюда рукой подать. Бермудские козни!

— Вы так считаете?

Солюс обернулся и серьезно посмотрел на Смолина:

— А почему бы им не быть? Помните, у Шекспира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»?

Это была шутка, и Орест Викентьевич должен был бы улыбнуться — мягко, спокойно, по-стариковски мудро. Но не улыбнулся.

— Происходит что-то непонятное, — сказал ему Смолин. — Всех как подменили.

— А вы были у Алины Азан? Сходите! Она вам объяснит.

— Давление?

— Давление. — Солюс досадливым движением руки выключил транзистор, который источал лишь утомительный треск. — Даже меня, старика, проняло. Бывалого старика!

Смолин вышел на палубу. Может, свежий воздух принесет облегчение? У борта стояла Доброхотова. Она взглянула на него тусклыми притухшими глазами.

— Плохо себя чувствуете?

— Не то слово! Будто свой смертный приговор услышала. Столько плавала, а подобное даже со мной впервые. Знаете, что это? Голос бури. Нас накрыла волна ультразвука. Здесь, в Бермудском, такое бывает. Идет шторм и заранее предупреждает звуком. Всеобщая подавленность. Как психоз. Сегодня вы не увидите ни одной улыбки.

Улыбку Смолин все-таки увидел. Проходя мимо лаборатории Файбышевского, он заметил, что дверь приоткрыта. И уж, конечно, не мог не заглянуть туда. Ирины не было. У процедурного стола горбилась просторная спина Файбышевского — он склонился над микроскопом. Услышав скрип двери, обернулся. У него было матовое, словно оледеневшее лицо, он с трудом поднял тяжелые, набухшие, как от водянки, веки, задумчиво взглянул на Смолина, вроде бы не сразу узнав его, и вдруг… улыбнулся.

— Мы все-таки нашли то, что искали, — тот самый адаптоген! — прогудел он. — Еще несколько таких проб — и рейс можно, по крайней мере для нас, считать успешным. Повезло!

И опять улыбнулся, но улыбка на этот раз выглядела вымученной, скорее страдальческой гримасой.

— Плохо себя чувствуете?

— Да так… Пустяки.

— Может, сходите к врачу?

— Ходил. Врач сама лежит. Дал ей лекарство. Смерил давление и ей и себе.

— Ну и какое у вас?

Он махнул рукой:

— Лучше не обращать внимания!

— А где Ира? — спросил Смолин и тут же понял, что надо поправиться: — Где Лукина? Как она?

— Иришу я отправил в каюту. Недомогает. Пускай отдохнет.

В голосе его звучала нежность, словно он говорил о ребенке.

Как и другие, Смолин без дела слонялся по судну. Он понял, что работать сегодня не сможет. В голове, как во время сильной качки, мысли рвались на части, и собрать их воедино было невозможно. Ошибки происходили даже в простейших арифметических действиях. Тогда он махнул рукой: бессмысленная трата времени.

Голос бури! Он слышал о таком. Некоторые ученые предполагают, что именно в результате внезапной волны ультразвука, порожденной надвигающимся штормом, происходят в море необъяснимые беды: охваченные странным массовым психозом, бросаются за борт команда и пассажиры, и совершенно исправное судно потом оказывается без единой живой души на борту. Или, наоборот, под влиянием «голоса бури» моряки начинают действовать так, что сами обрекают судно на гибель. И нельзя отмахиваться: мол, морские россказни, вроде легенды о «Летучем голландце», часто это подлинные факты, подтвержденные объективными свидетельствами. С ними трудно не считаться.