Чем ближе мы подходили к бульвару, тем гуще становилась толпа. Траурный митинг начинался через два часа, но весь город был уже тут.

Выяснилось, что мы не сможем пройти на площадь: милиционеры пропускали туда только рабочие и воинские организации и делегаций крестьян из соседних деревень.

Поэтому товарищу Сурену пришлось предложить всем пойти вместе с нами в мастерскую…

Вот как Мариам-баджи и другие наши соседки, в их числе и тикин Грануш, появились в рядах рабочих механической мастерской.

Мы строем вошли на площадь и остановились у задрапированной черным бархатом трибуны. За ней висел огромный портрет Ленина.

На трибуну поднялись несколько человек, среди них были нарком просвещения, которого я хорошо запомнил со дня торжественного открытия нашей школы, и широкоплечий смуглый мужчина.

На площадь вошла делегация от пионеров так теперь называли юнкомовцев. Впереди строя шли два знаменосца, за ними двое несли большой портрет Ленина, затем шли горнисты и барабанщики…

Горны молчали, барабаны мелкой дробью отбивали такт шагом.

В конце строя шагал босой, одетый в жалкие лохмотья мальчишка с грязным лицом.

— Поглядите-ка, беспризорник, — прошептал кто-то.

— Отряд, стой! — раздалась команда.

Барабаны смолкли, строй остановился. Остановился и чумазый мальчишка.

Командир отряда, заметив мальчишку, быстро подошел к нему и что-то сердито сказал. Тот медленно повернулся, посмотрел в нашу сторону печальными черными глазами.

Я его сразу признал: это был тот самый мальчишка, который на вокзале стащил у меня арбуз.

Раздался артиллерийский залп. Все вздрогнули и словно окаменели. Маленький оборвыш скрылся в толпе, а с трибуны раздался громкий голос широкоплечего человека:

— Товарищи…

Траурный митинг начался…

Две недели газеты выходили в черных траурных рамках, с фотографиями Ленина, с посвященными ему речами и статьями.

У Газет-Маркара не было отбоя от покупателей. По утрам никто не проходил мимо его лавки, чтоб не купить газету.

Откуда-то Газет-Маркар вытаскивал сложенную вчетверо газету и говорил, любезно улыбаясь:

— Возьми вот, специально для тебя припрятал.

А на заводах и фабриках, в разных учреждениях, мастерских, школах и у железнодорожников проводились траурные митинги и собрания. Был еще один общегородской митинг, снова на площади перед бульваром, где поставили гладко отполированный камень с надписью: «Здесь будет установлен памятник вождю революции Владимиру Ильичу Ленину».

После смерти Ленина турки на нас не напали, как беспокоился мой отец, и цены не повысились, вопреки ожиданиям Србун, и, как того ни желала тикин Грануш, «манифеста» не было. Странно, но постепенно жизнь входила в свое русло. Так, например, дголчи Газар, как и прежде, отправлялся «на работу», а это означало, что в городе по-прежнему справляли свадьбы и крестины. Вдову Эрикназ Каринэ устроила на текстильную фабрику. Мой отец выучил на обувной фабрике несколько новых слов: «модельный», «рант»…

Зарик, Погос, Амо и другие пионеры принесли в наш квартал новую песню:

Что же касается меня, то я по-прежнему проводил вторую половину дня с товарищем Папаяном и с Егинэ. Мне хотелось сделать им что-нибудь приятное, как-то их отблагодарить. И вот наконец придумал.

У Газет-Маркара я купил портрет Ленина и сам повесил его на стене в гостиной.

— Молодец! — целуя меня в щеку, сказала Егинэ.

А товарищ Папаян заметил:

— У тебя хорошее сердце, мальчик, постарайся и дальше в жизни быть честным и учись — ведь именно этого хотел Ленин.

А вокруг, как обычно, происходили большие и маленькие перемены.

В марте товарищ Смбатян по старости оставил работу. Вместо него заведующей школой стала товарищ Шахнабатян. Шахнабатян сменила свое черное платье на новое, сшитое из зеленоватого материала. Спину ее стягивал широкий военный ремень, а на голове было мужское кепи. В то время многие девушки и женщины одевались так, и молодым это даже шло. Но товарищ Шахнабатян была не так уж молода, и в этом наряде ее нос, похожий на клюв, и маленькая птичья головка выглядели особенно смешными.

Став заведующей школой, товарищ Шахнабатян первым делом уволила нескольких учителей, в числе которых был и товарищ Папаян.

— Знаешь, Егинэ, — грустно улыбаясь, говорил Папаян, — знаешь, в чем наша вина — моя, Самвеляна и Нины? Ты даже представить себе не можешь! Я и Самвелян, оказывается, пережитки буржуазного прошлого. И знаешь почему? Смешно сказать: потому, что мы носим костюмы, галстуки, а у меня есть даже шляпа. А Нина, Нина — мещанка, она приходит в класс в шелковом платье…

Об увольнении товарища Папаяна я узнал раньше от моих бывших одноклассников.