— Ай да молодец сын башмачника! — послышалось в толпе.

Я оглянулся. Помаргивая слезящимися глазами, улыбался жестянщик, по прозвищу Нытик-Гево.

Вардан вскочил. Силы теперь стали равные, и у обоих беспризорников мгновенно пропала охота драться, тем более что сзади послышались трели милицейского свистка.

— Беги! — шепнул мне Вардан и тут же скрылся в толпе.

Те двое тоже улизнули, а я поднял с земли шапку, отряхнул ее и медленно пошел к дому сквозь поредевшую толпу зевак.

— Кто тут дрался? — послышался сзади голос милиционера.

— Да беспризорники, удрали уже, — ответил Нытик-Гево.

Меня не остановили. Я пришел домой взволнованный, быстро умылся и побежал в училище. На урок я опоздал.

Вардан был старше меня на два года, но роста мы были одинакового. Что же касается моих знаний, то по сравнению с ним я был, по его собственному выражению, «ученая голова». Вардан едва разбирался в грамоте и мог прочесть только заглавные буквы газет.

На другой день после драки, выйдя по каким-то делам во двор, я заметил, что у ворот мне кто-то подает знаки. Я сразу признал его, подошел. Из кармана драных штанов он вытащил горсть черешен и протянул мне.

— Да что ты?

— Черешня. — Вардан улыбнулся. — Ешь. Первая это, я сам еще не пробовал.

— Ну и ты поешь.

— Я после.

— Нет, коли ты не будешь, и я не буду.

— Ну ладно, — сказал он, выбрал четыре парные черешни, повесил по паре на уши, остальное снова протянул мне и попросил: — Ну, ешь.

Я взял.

Мы стояли и не знали, о чем говорить. Вардан не мог лучше выразить свою признательность, а я стеснялся его о чем-либо спрашивать.

Наконец он сказал:

— Рач!

— Чего?

— Ты пионер?

— Нет еще.

— Жаль…

— Ты где живешь? — спросил я.

— Когда как, — ответил он беспечно. — Теперь тепло, ночую на Кантаре, на Кондском кладбище, в Ходах Сардара…

Снова эти Ходы Сардара! Услышав о них, я невольно содрогнулся.

— Рач, сватушка! — позвали из мастерской.

— Вечером на бульвар придешь? — поспешно спросил Вардан.

— А зачем?

— Приходи, я там буду, там в столовой музыка играет.

Меня не интересовала музыка, которую играли в столовой на бульваре, но я целый день с нетерпением дожидался вечера.

Наконец закончились занятия в училище. После обеда я часа два позанимался у товарища Папаяна и оттуда сразу отправился на бульвар.

В открытой столовой играл небольшой ансамбль восточных инструментов. Дголчи, полная противоположность Газару — худосочный молодой человек, в сопровождении зурны протяжно пел хриплым, надтреснутым голосом:

Эта песня разносилась из столовой вместе с ароматами люля-кебаба и шашлыка и плыла дальше, смешиваясь с шелестом деревьев.

Я встретил Вардана возле столовой. Прислонившись к дереву, он слушал, покачивая головой в такт песне.

— Добрый вечер, Вардан, — сказал я, подходя к нему.

— Пришел? — обрадовался Вардан. — Здорово! Погоди, я сейчас стащу чего-нибудь, поедим, потом пойдем в парк Коммунаров, там сегодня фокусник выступает.

— Не воруй, — попросил я.

— Ты сыт, наверно, а я есть хочу, — жалобно сказал он.

У меня было немного денег, потому что отец отдавал мне каждый месяц пятьдесят пять копеек из моего заработка.

— Погоди, — сказал я, — сейчас куплю тебе поесть.

Я вошел в столовую.

Немного погодя Вардан жадно поглощал шашлык, завернутый в кусок лаваша.

— Ну, теперь пошли, — сказал он, наевшись.

В парке Коммунаров ограда была высокая да и сторож мог заметить, но Вардан и слушать не хотел о билетах.

— Ну вот еще, и на это деньги тратить? — удивился он так искренне, что я тут же согласился с ним.

С кошачьей ловкостью он вскарабкался на ограду, помог и мне, и вскоре мы оказались в парке.

— Говорил я тебе! — торжествующе прошептал Вардан.

На открытой эстраде какой-то человек в черном длинном балахоне выделывал разные фокусы. Он вынул из ящичка лист бумаги, разорвал на мелкие клочки, положил все в ящичек, закрыл его, произнес какие-то слова, и, когда снова открыл ящичек, оттуда вылетели два настоящих белых голубя и сели ему на плечи, а клочков бумаги как не бывало. Он сунул голубей в карманы, потом развел руками, и из ящика снова вылетели голуби, с белыми бумажными лентами на лапках. Потом фокусник проглотил бумагу, и изо рта его повалил дым и стали вырываться языки пламени. Дым окутал всю сцену, и, когда рассеялся, на сцене не было уже ни фокусника, ни ящика, ни голубей.