– Ничего не хочешь мне сказать?

Николь молчала, опустив голову.

– Знаешь, чем занимались фрейлины моей матери в период, когда власть юной королевы еще не окрепла? Матриарх подкладывала их под нужных людей, чтобы выведать полезную информацию или подсыпать яда. Думаешь, Демира не могла воспользоваться этой же практикой?

Девушка еще ниже опустил голову.

– Я очень жалею, что привез тебя сюда и навязал сестре, – жестко произнес Кирион. – То, что ты сделала, – Умышленное нарушение купола Бронзовой аллеи может быть расценено как преступление. Преступление против короны. Ответственность за него ты сама прекрасно знаешь.

Николь вся сжалась, чувствуя, как отчаяние накрывает с головой.

– Я повторю свой вопрос: ты ничего не хочешь мне сказать?

О, она хотела. Она бы очень хотела!

Она бы рассказала, как ей было страшно, как она думала, что этот кошмар никогда не кончится. Как внезапно, словно героиню из детской сказки, ее спас принц. Наказал всех обидчиков и увез далеко-далеко от дома, что всегда будет сниться ей в кошмарах.

Она бы рассказала, какие искренние, чистые, платонические чувства испытывала к своему спасителю. Он был для нее самым благородным, самым идеальным мужчиной на свете.

Она бы рассказала, что железно решила никогда и ни за что не уродовать свою жизнь браком. Ведь ей никогда не быть вместе со своим спасителем, и никто больше во всей столице не мог заставить обиженное сердце модницы биться чаще.

Она бы очень горячо и убедительно рассказала, что думала так до самого королевского отбора.

До того судьбоносного момента, когда столкнулась в дворцовом парке с одним из кандидатов в женихи.

До того короткого разговора с человеком настолько глубоким, насколько же несчастным.

До того пугающего, ужасного осознания – ей очень нужен именно этот мужчина.

Да, этот, с тихой грустью в глазах и сильными, натруженными руками.

И когда Блейк оре-Реминг победил в последнем конкурсе, у девушки началась настоящая паника и жестокая девичья ревность. Она знала, что против принцессы ни у одной красотки нет шансов, но наблюдать за происходящем было выше ее сил.

Однажды она уже попыталась смириться с судьбой и только чудо спасло ее от ужасной участи. И сейчас, наверное, впервые в жизни, она ощутила чудовищную решимость и невероятную смелость хоть как-то повлиять на происходящее.

Правда, Николь не смогла придумать ничего лучше, как испортить свидание своей принцессы самым топорным и необдуманным способом. О чем она тогда думала? Уж точно не о том, что пару часов спустя к ней в комнаты без стука и разрешения войдет мрачный мужчина.

Тот самый, что однажды спас ее и сейчас ужасно в ней разочарован.

– Николь? – в голосе Кириона прорезался металл.

Девушка сжалась в комок и еле слышно сказала то единственно, на что хватило сил и смелости:

– Я люблю его.

И зажмурилась, словно сейчас старший брат наследной принцесс схватит ее за шкирку и швырнет в самый сырой и темный каменный мешок.

Но Кирион только тяжело вздохнул, поднялся и пошел на выход. В дверях маг замер, обернулся, посмотрел внимательно на дрожащую девушку и произнес:

– Или ты сама пойдешь к Демире, или это сделаю я. У тебя есть час.

В дверь кабинета робко постучали.

– Войдите, – бросила я, раздраженно захлопнув папку, которую листала.

Утреннее происшествие привело меня в состояние тихого бешенства, и я с нетерпением ждала, когда Кирион найдет того отчаянного, кто повредил контур Бронзовой аллеи. Сволочь, испортившая день мне и половине дворца должна быть наказана самым жестоким образом.

В кабинет вошла Николь. Девушка была какая-то погасшая, что заставило меня нахмуриться.

– Ваше Высочество… – избегая смотреть мне в глаза проговорила фрейлина, потом вздохнула и выпалила на одном дыхании: – Я прошу снять с меня почетную обязанность вашей помощнице на отборе.

Я приподняла бровь, ожидая пояснений. Девушка, еще немного помолчав добавила совсем уже тихо:

– Это я повредила контур в Бронзовой аллее.

Честно говоря, я подумала, что мне послышалось. Но смотрящая в пол девушка, сжавшаяся так, будто ее сейчас начнут пинать ногами, явно мне не мерещилась.

Я устало провела руками по лицу, размазывая чудом сохранившийся утренний макияж, и спросила:

– И зачем?

Николь подняла на меня свои огромные глазища и расплакалась. Я поморщилась – рыдающие женщины никогда не вызывали во мне сочувствия и сопереживания. Толку размазывать сопли по лицу – либо бери и делай, либо и рыдать не о чем.