– Не станем.

– Ты, Саенко, за одного себя лучше ручайся.

– Я за нас обоих ручаюсь. Как я - так и он. Верно, Загиров?

Загиров молчал в оцепенении.

– Так вы перед всей бригадой отказываетесь становиться?

– Даешь башмаки!

Мося рванулся к Саенко.

– Стой!

Ищенко на лету перехватил Мосину руку и сжал ее так, что Мося весь вывернулся и присел на корточки. Он скрипел зубами:

– Пусти... Пусти... Пускай мне больше не видеть белого света... Пусти меня к этой курве...

– Они на барахолке свои башмаки позагоняли!
– отчаянным голосом закричала Оля Трегубова и вся, до корней волос, стала пунцовой.

Корнеев еще быстрее прошел, глядя в сторону.

– Времечко - времечко - времечко...

– Не станете?
– спросил Ищенко с нечеловеческим спокойствием.

Налитыми кровью глазами он смотрел на Саенко и в то же время видел, как Ханумов, усмехнувшись и махнув рукой, повернулся и пошел небрежно прочь, блестя своей золотой тюбетейкой.

Саенко напряженно улыбался.

– Как я - так и он. Без ботиночек не станем. Факт.

Ищенко задыхался.

– Что ж вы нас - зарезать перед всеми строителями хочете? Насмешку с нас сделать?.. Чтоб в глаза людям не смотреть?.. Как раз в такую авторитетную смену?.. Есть у вас какая-нибудь совесть, товарищи?

Он готов был плакать.

А Саенко продолжал стоять, мешковато опустив плечи и нахально облизывая выпачканные анилином губы.

– Можешь нам посыпать на хвост соли!..

– Подавись!
– крикнул Нефедов.

Он быстро сел на пол и стал рвать шнурки своих башмаков.

– Брось, Саша, - спокойно сказал Тригер.

Он быстро подошел вплотную к Саенко.

Не глядя на пего и до крови закусив губы, он вырвал из его рук лопату, твердо хлопая по настилу сандалиями, пошел к щебенке и со звоном ударил лопатой в кучу.

– Правильно, - сказал Сметана.

Ищенко посмотрел на хлопцев.

– Ну?

Мося сорвал с себя кепку и с силой швырнул ее об пол.

– Пусть они идут к... матери!

– Кто против?
– спросил Ищенко.

Ни одна рука не поднялась.

– Катитесь, - сказал Ищенко страшным голосом.
– Завтра поговорим за башмаки.

Саенко сделал дурацкое лицо. Развинченно пожимая плечами и шаркая лаптями, он сошел с настила. Загиров испуганно озирался вокруг. Все глаза смотрели мимо него. Дрожа, он пошел вслед за Саенко.

Несколько секунд все молчали.

Только Ищенко трудно и шумно дышал. Он крутил головой и растирал кулаками щеки, не в состоянии сразу успокоиться. Его грудь раздувалась широко и сильно. Толстая шея была черна и напружена.

Тогда Мося поднял кепку, выколотил ее об колено и аккуратно надел, насунув как раз до кончиков острых, глиняных ушей.

Он воровато улыбнулся, сверкнул желтоватыми белками неистовых своих глаз в сторону журналистов, и вдруг в его губах появился трехствольный спортивный судейский свисток.

– Приготовились! Начали!
– крикнул он бесшабашным мальчишеским голосом, бросаясь к ковшу машины.
– Пошли!!!

Он дал три коротких, отрывистых, расстроенных свистка.

И все бросились с места, все пошло.

Лопаты звонко ударили в щебенку. Высокое облако цветочной пыли встало над бочками цемента. Шаркнул песок. Извилисто завизжали колеса тачек. Грянул мотор. Плавно пошел барабан. Громыхнул и полез вверх ковш. Ударила шумно вода.

– Сколько?
– спросил Маргулиес, счищая с локтей пыль.

Корнеев потянул ремешок часов.

– Шестнадцать часов восемь минут.

– Хорошо.

XLIII

– Клава... В чем дело?

– Боже, на кого ты похож!

– Что произошло?

– Посмотри на свои ноги! Выкрасить серые туфли в белый цвет! Кошмар!..

– Почему такая спешка?..

– Я еле стою... У меня дрожат колени... Подожди.. Я с семи часов на ногах. Я ни разу не присела.

– Зачем ты едешь?..

– Ах, ради бога, не спрашивай... Я сама не понимаю. Я, кажется, сойду с ума. Как жарко!

– Клавдия, оставайся!

– Я скоро вернусь. Очень скоро.

– Зачем ты уезжаешь?

– В августе. Или в сентябре. В средних числах сентября. Который час?

– Без пяти пять. По моим.

– Еще четверть часа. Пятнадцать минут.