Плоскость полотна в два квадратных метра вмещала в себя полностью всю мечту человечества о мировой гармонии, комфорте и счастье.

Это была мечта, доведенная до идеальной наглядности и осязаемости.

Здесь не было ничего утопического, ничего нереального, сверхъестественного.

Полувоенный пароход стоял на якоре в канале ровном, как коридор. Пароход назывался "Коминтерн". На нем было шесть каменных труб. Из них валил по нефритному небу чугунный дым.

На палубе стояли идеальные матросы с черными усами, в матросских шапках с лентами.

В канал садилось красное солнце.

Мавританский замок с полосатыми маркизами, весь увитый плющом и розами, спускался ступенями к самой воде.

И над замком стояла круглая испанская луна.

Летел толстый рубчатый дирижабль с надписью "Энтузиаст".

Летел аэроплан невиданной конструкции, со множеством моторов, шестикрылый, как серафим, с надписью "Ударник".

Малахитовые кипарисы, сплошь покрытые большими бледными цветами, уходили вдаль безукоризненным частоколом вдоль идеального канала. И над ними сияли звезды.

Вокруг толстых мраморных скамеек кондитерской белизны и пышности стояли высокие лилии, подобно гипсовым вазам, и росли гипсовые урны, подобные чудовищным лилиям Сарона.

Здесь было все для блаженства.

Они стояли перед этой картиной, тщательно выписанном трудолюбивой кистью мастера, не пожалевшего самых ярких и лучших своих красок, но все же несколько злоупотребившего белой и черной.

Она их манила, уводила в прохладный волшебный мир отдыха и удовлетворенных желаний. Саенко захотел сняться.

Он долго торговался с фотографом. Наконец, они сошлись в цене. Саенко сел на стул перед холстом.

Фотограф - человек в лаптях и черных пылевых очках - долго возился, придавая ему надлежащую позу. Вокруг собрались зеваки.

Но когда все было уже готово, Саенко раздумал. Нет, два рубля - это слишком дорого.

Он лениво встал со стула, свистнул Загирову, и они пошли дальше.

Возле остановки автобуса строился цирк.

Они вошли под его полотняные своды, где плотники еще обтесывали топорами свежие бревна.

Они любовались попугаями и стояли перед слоном, который, согнув в колене переднюю ногу, тяжело обмахивался толстыми, морщинистыми ушами.

Но волшебная картина продолжала тревожить воображение Саенко.

Он опирался на тощее плечо Загирова и шептал:

– Слышь, татарин, не дрейфь. Все будет. Погоди. Ну его к едреной бабушке, такое дело. Что мы им - нанятые, на самом деле? Эх, товарищок! Какие тут на Урале леса, какие трущобы! Медведи есть. Как зака-атимся... Иди тогда, посыпь соли на х...вост. Верно говорю... Слушай меня...

У Загирова обмирало от этих слов и холодело в ужасе сердце.

Приехал автобус. Одно только название - автобус, а на самом деле старый открытый грузовик-пятитонка, и в нем набиты скамейки.

Кондукторша - простая черноносая баба, босиком, но в пылевых очках и с сумкой.

Народ кинулся на подножку. Шум. Давка.

– Пропустите ударников-энтузиастов!
– кричал Саенко.

Они втиснулись в автобус. Сидячих мест не было. Автобус поехал.

Они стояли, шатаясь в толпе, как кегли.

Через час они, проехав мимо километровой плотины, достигли станицы.

Станица была вся в зелени.

XLV

Инженер без карманных часов!

Он не был небрежен или рассеян. Наоборот. Маргулиес был точен, аккуратен, хорошо организован, имел прекрасную память.

И все же у него никогда не было карманных часов. Они у него как-то "не держались".

Неоднократно он их покупал, однако всегда терял или бил.

В конце концов он привык обходиться без собственных часов. Он не чувствовал их отсутствия.

Он узнавал время по множеству мельчайших признаков, рассеянных вокруг него в этом громадном движущемся мире новостройки.

Время не было для него понятием отвлеченным.

Время было числом оборотов барабана и шкива; подъемом ковша; концом или началом смены; прочностью бетона; свистком механизма; открывающейся дверью столовой; сосредоточенным лбом хронометражистки; тенью тепляка, перешедшей с запада на восток и уже достигшей железнодорожного полотна...

Между ним и временем не было существенной разницы.