— И где ты разместил собственность первой стороны всего этого дела?

— Ой, да выбрось из головы. Неважно. В очень безопасном месте. Больше можно об этом не тревожиться.

Хэкетт продолжил льнуть к своей выпивке, слегка хмурясь. Был он угрюм, настроение его невнятно. Он позвал Мика присесть с ним на задах Гадюшника, и Мик подчинился.

— Жалко, что ты не застал Де Селби, — сказал Хэкетт, — поскольку он желал с тобой повидаться по своим нуждам. Он мне лишь намекнул, о чем речь. Сказал, что у тебя есть определенные подозрения относительно его намерений, касательно вещества, которое он применял в истории с Блаженным Августином. Он тебя не винит, но хотел бы донести до тебя, что он совершенно передумал. Он признает, что подпал под дурное влияние, будь здоров как поддался на внешнюю силу. Но чудом или же чередой их — ум его прояснился. Он хотел, чтобы ты знал об этом и перестал беспокоиться. «Через несколько дней, — сказал он, — я произведу совершенно недвусмысленное исправление своей ошибки. Я положу конец всем своим экспериментам и вернусь мирным гражданином в Буэнос-Айрес, где ждет меня моя славная терпеливая жена. У меня обильно денег, честно заработанных…»

Мик вытаращился на него.

— Это ошеломительный разговор, — сказал он, — и скорее загадочный, нежели проясняющий. Может ли вообще кто-то верить хоть слову, которое произносит Де Селби, — или хотя бы понимать его?

Хэкетт жестом попросил миссис Лаветри повторить дозу снадобья.

— Впрямую во всей этой истории я касался этого дела, когда был с тобой и Де Селби на встрече с Блаженным Августином. Но в том, что это не галлюцинация, я не был уверен вовсе, как уже тебе говорил. Де Селби последним стал бы отрицать, что он — маститый знахарь. Скорее всего, нас накачали дурманом. У веществ, способных наводить морок, нет пределов возможностей.

— Хэкетт, мы это уже обсуждали. Никакое вещество не могло навести на двух отдельных индивидов одинаковый морок. Все ветви науки — химическая, медицинская, психологическая, невропатическая — в этом сходятся.

Хэкетт насуплено заплатил за бокал, принесенный миссис Лаветри.

— Короче, слушай-ка, — сказал он, — я, ей-богу, желал бы вообще не знать этого паяца Де Селби, что я ему и сказал. Дал ему понять совершенно ясно, что он мне не нравится и рождественский пудинг с ним я жрать не желаю. Но это лишь после того, как он мне рассказал, что у него в доме есть каморка, запечатанная так же, как море изолирует подводный грот в плавательном клубе «Вико». Судя по всему, он практически каждый день в дыхательной маске шастает в эту свою домашнюю вечность и общается с покойниками. Похоже, пока все еще исключительно с небесными покойниками, что странно, если учесть его заявления, будто силы свои он черпает у Дьявола. Что скажешь?

— Не знаю, что и сказать. Я его совсем недавних рассуждений пока не слышал.

Хэкетт кивнул.

— Могу только обобщить, что он сказал. Одно забыл тебе доложить. Он, когда сюда явился, был нализавшись будь здоров, а ты сказал, что мне полагается ублажать его выпивкой. На самом-то деле мне полагалось не дать ему назюзюкаться до беспамятства. Миссис Л. очень расстроилась, а когда он четверть часа назад удалился, то уж была забота Тейга Макгеттигэна. Пришлось вызвать извозчика. Упился человек.

Мик покачал головой. И впрямь неудачный, непредвиденный поворот. Оказалось, трудно оценить его важность: вероятно, никакой, ибо пьяная болтовня человека уровня Де Селби могла быть жуткой и пугающей, но не значащей при этом ничего, что заслуживает серьезного внимания. И все же…

— Несомненно, он нарушил правило, как все мы то и дело, — отметил он, — и поторопился напробоваться этим своим виски. С кем он там, по его словам, общался у себя в небесной лаборатории?

Хэкетт принялся рыться в кармане.

— Я пытался записывать кое-какие имена, — ответил он, — но практически ежедневно он виделся с Августином, словно тот — эдакий капеллан всего хозяйства.

— А еще с кем?

Хэкетт хмурился над смятым клочком бумаги.

— В этих именах не уверен — пытался записывать в основном фонетически. Афинагор, Игнатий Антиохийский, Киприан, Иоанн Дамаскин{115}…

— Батюшки! И греческих Отцов не исключает?

— Иоанн Златоуст, Феодор Мопсуэстийский, Григорий Назианзин{116}…

— Хэкетт, признаюсь: мое владение патериком ограничено, однако что, во имя всего святого, Де Селби получил бы от диалога с Отцами, столь различными по происхождению и даже вероучению? Но на сей раз он, похоже, ограничился самыми что ни есть Отцами. Я знаю, что последним из прославленных отцов был Григорий Великий{117}, умерший около 600 года.

Хэкетт рассмеялся. Алкоголь оставил отпечаток и на его уме и голосе.

— Мы часто читаем, — сказал он, — что такая-то и такая-то Королевская комиссия наделена властью взывать к персонам и пергаменту. Ну вот Де Селби наделен властью взывать к пасторам и папистам. Его призывы не всегда обращены к отдельным личностям, чтобы те поучаствовали в частной беседе. Знаешь, кого он вызвал однажды утром?

— Кого?

— Целое подразделение — если можно это так назвать — из Тридентского собора{118}, включая, по его словам, неких кардиналов, пытавшихся сорвать несчастный этот сход посредством замысла Папы вынудить собор заклеймить протестантов как еретиков.

Мик от подобного бесчинства оторопел.

— Не будем забывать, что человек, произнося эти несусветные речи, был пьян, Хэкетт, — сказал он.

Хэкетт кивнул.

— Можно сказать, что и я-то не шибко трезв был, пока его слушал. Он временами путался и в словах был не отчетлив. Я чуть ли не поклясться могу, что он говорил, будто предложил Блаженному Августину выпить — поутру, когда холодно было.