Он встал и рассеянно отправился по извилистым дорожкам. Настроен он был на отречение от мира, пусть и бесформенное. А как же мать? Эта дама была стара и довольно-таки в упадке^- если говорить о здоровье. Была у нее младшая сестра, тоже вдова, но вполне устроенная, в Дрогеде{108}. Нет, разлука со старухой-матерью не будет преградой, а знание, что он стал священником, воссияет над ее закатными летами, словно благодатная свеча.

Вот еще что. Он тратил слишком много карманных денег на выпивку. Нисколько не был он ни пьянчугой, ни дебоширом, это уж точно. Проклятье пабов — в их повсеместности и доступности. Если кому угодно в Дублине требовалось поговорить с кем-то, будь повод для разговора обыден или важен, встреча неизменно назначалась в пабе. Социальный недуг это, невротический порок развития общества, положение, в котором, пожалуй, значимый фактор — ненадежное свойство климата. Были, разумеется, и чайные, и кофейни, даже бары в некоторых гостиницах, где уместен изящный бокал хереса. Отчего-то все они для мужских возлияний — обстановка неподходящая, и вовсе не потому, что не выпить здесь пинту портера. Говорить, что всему свое время и место, — пошлость, но в истине этой мысли не откажешь: можно играть на аккордеоне, принимая ванну, однако никто не пробовал. Мик резко сел на скамейку где-то в совсем другом месте Грина, но красивый, лишенный особых черт пейзаж оказался тем же: люди спешили, птицы летали, хлопотал и покрикивал одинокий павлин, лодырничая в тени у каких-то невысоких зарослей. Не было ль тщеты в том, что мило и привычно?

Его связь с Мэри, когда он осмыслил ее трезво, в действительности была очень поверхностна и ничтожна: возможно, справедливым было бы слово «обыденна». Разумеется, греховной она не была, и вовсе ничего в ней такого от поведения, какое Мик связывал с именем Хэкетта. Он положит этому конец и ничего не потеряет, однако не слишком резко и уж точно без бахвальства скверными замашками. И впрямь легко позволить приверженностям, каких больше не чувствуешь, отпасть.

Он праздно пнул камешек под ногой. Ну-с, какой же орден? К счастью, сомнения оставались лишь в частностях. Делаться обычным мирским священником немыслимо, ибо это повлечет за собой долгие годы в колледже Мейнута{109}, образовательном учреждении, основанном Британским правительством, дабы помешать молодым ирландским священникам получить умения и знания в центрах уровня Парижа и Лёвена{110}. Оттуда Мик выйдет как КПС, или католический приходской священник, возможно, его приставят к какому-нибудь приходу в Суонлинбаре. Сказал он это со скорбью, и, Боже прости его за эти слова, однако подавляющее большинство КПСов, каких ему приходилось знавать, — люди невежественные, вероятно, ученные механике обыденного богословия, но совершенно не посвященные в искусства, не ведающие великих классических мастеров — латинян и греков, погруженные в трясину безвкусицы. И все же он допустил, что их можно считать рядовыми пехотинцами христианской армии и не оценивать слишком пристально и по одному.

Очевидно, сам он был человеком для закрытого ордена. Какого же? Трудно сказать. Чутье его, еще не слишком отчетливое, тяготело к более строгим, монашеским орденам, хотя — и тут можно было бы снисходительно улыбнуться — он не знал, сколько подобных орденов существует и как уставы их различаются по строгости. В одном он почти не сомневался: Орден святого Иоанна Божьего предполагал пожизненный обет молчания. Отчего-то в радушной живости Грина этот недостаток казался вполне мелким. Что плохого в некотором покое — для разнообразия? Цистерцианцы — тоже хорошие люди, как ему казалось, то же и картузианцы{111}. Ему смутно казалось, что понятие «закрытый орден» несколько путает и, вероятно, неверно толкуется. Оно не означало полного монашеского уединения, безжалостной чахлой диеты, подъема с дощатых лож посреди ночи, чтобы стоять службу, и облачения в рабочие часы в грубейшие и совершенно не изящные хламиды. Были, конечно же, истинные монахи такого героического пошиба, однако Мик уклонился от вопроса, не греховно ли уничижителен подобный режим. Laborare est orare[33], да, однако обратное вряд ли верно. Возьмем Отцов Святого Духа{112}. Это закрытый орден, насколько Мику было известно, однако они учительствовали, Отцы имели право на епархии вне Церкви, а также, считал он, проповедовали за рубежом. Он с печалью осознал, что в устройстве, организации и управлении Вселенской церкви ужасно несведущ. Несомненно, перспектива когда-нибудь стать папой римским была для него маловероятна.

Средь всех этих смутных раздумий глаза его оставались открытыми, взгляд уперт в землю, однако невидящ. И все же зрение вернулось к нему, когда приблизились к Мику два черноватых предмета, не очень-то опрятных. То была пара ботинок, не порожних. Взгляд Мика вознесся к округлому сияющему лицу типчика, известного Мику под именем Джека Даунза. Лицо было приятным и, казалось, говорило, что происходит с юга страны, из края пригожих коров, праздных плодовитых свиноматок и милых кур первозданного яйца. Годов ему было, вероятно, двадцать два, студент-медик, и, в дублинских понятиях, «шалопут». Подобное звание незаслуженно, ибо предполагает, что носитель его вечно ошивается попусту, дуется в карты, пьет, путается с девушками и не делает совершенно ничего, а лишь сидит с книгой да ходит на лекции. Мик знал, что Даунз уже безупречно преодолел три года медицинского образования. Его равная готовность усваивать таинства физиологии и пинты простого портера ошарашивала много кого, не исключая Хэкетта, кто иногда поминал синдром Даунза: «Степень тупости, какая способна выдавать сведения, не относящиеся к заданному вопросу, однако изложенные с такой подробностью и форшлагами, что вопрошающий редко дерзает заявить, что ответ неверен». Сие тоже было несправедливо, но мнение Мика уже давно состояло в том, что университетская учеба — дело пустое. Два университетских колледжа Дублина были забиты под завязку сынками бесчестных провинциальных трактирщиков.

— Черт бы драл, — жизнерадостно прорычал Даунз, — ты что здесь делаешь, унылый ты сливин?[34]

— Добрутро, Джек. Да просто отдыхаю и думаю о своем.

— Вот так боже ты мой? Почти полдень. Ты всего три часа как из постели выбрался, а уже отдыхаешь? Какого беса ты не зарабатываешь себе на жизнь или по крайней мере не сидишь где-нибудь в часовне и не читаешь «Аве Марию» за Святые Души? Небось, все еще зовешь себя ирландцем. Гобдо[35], вот ты кто, Майкл.

— Ой, да завязывай уже, — сказал Мик насупленно. — Для твоей шумной, буйной да сиволапой пэддоватой чепухи рановато еще, а уж отчитывать меня за недостаточную набожность не смей вообще никогда.

— Вот как? Что-то тебя грызет. — И далее совершил последний из ожидаемых поступок содействия. Сел рядом. — Не бери в голову, — сказал он тоном, замышленном как участливый, — смотри проще на все и сам увидишь: то, что, как тебе мерещится, тебя тревожит, просто выпарится. Ты квантовую теорию Планка понимаешь?

— Нет.

— Ясно. Значит, без толку рассказывать про эрги. Ты не знаешь, где Чэтэм-стрит?

— Конечно, знаю.

— Так-то лучше. Эта улица довольно близко, а на ней имеется отличное заведение, у Нири{113}. Подымись же, обопрись на мою сильную руку, я отведу тебя туда и закажу тебе там пинту. По правде говоря, мне она нужна и самому.

— Что ж, это хорошая причина туда пойти.

Мик глянул на Даунза, и в голосе у него слышалось подлинное отчаяние. Полученное приглашение оказалось поперек предшествовавшим грезам.

— Джек, не рановато ли нынче браться за эти игрища? Загонять в себя смаэны солода в половине второго?

— Нисколечко. Никаких вообще страхов. Да и в любом случае мне надо с тобой потолковать. Если разговаривать в таком месте, нас подслушают.

— Когда у тебя ближайший экзамен?

— В ноябре. Прорва времени.

— Не лучше ль тебе заняться вмещением теории-другой себе в голову, нежели портера в брюхо?

— Трудно сказать. Пойдем.

Он встал эдак развязно — и в то же время неотвратимо. Что Мику оставалось делать? Он теперь был в безразличном настроении. Тоже встал, и они направились прочь из Грина к Графтон-стрит и вскоре оказались у Нири — в несуетном, укромном прибежище. Джек Даунз заказал две пинты без формальностей уточнить, чего желал бы Мик, и изничтожил половину своей по ее прибытии, одним исполинским глотком. Закинул ноги на ближайший стул.