Механизм с лязганьем заработал, заиграла музыка, все быстрее, быстрее крутился лебедь. Чуть погодя Хилари ощутил, что малыша бьет дрожь, сотрясают конвульсии, и наконец сквозь пронзительные звуки оркестра услышал его тонкие перепуганные вскрики:

— Хочу слезть! Слезть хочу!

Хилари пришел в ужас, ведь из-за необузданных движений малыша им не миновать упасть с набирающего бешеную скорость, то и дело становящегося на дыбы лебедя.

— Угомонись, глупый ты мальчишка, — вырвалось у него, — утихомирься, кому говорят. — Но ничто не могло утихомирить теперь уже и вовсе впавшего в истерику ребенка, и Хилари, весь поглощенный тем, как бы им обоим удержаться верхом, почувствовал, что окончательно выходит из себя, и яростно прошептал: — Замолчи, кому говорят, замолчи!

Наконец карусель со скрипом остановилась, и теперь Хилари предстояло разжать и оторвать от шеи лебедя судорожно вцепившиеся в нее пальцы малыша.

— Разожми пальцы, — сердито, но тихонько побуждал он Жана, все яснее понимая, что снизу на них глазеет ожидающая своей очереди публика, и наконец пальцы малыша расслабились, и его удалось ссадить со спины лебедя.

Когда Хилари слез на землю с малышом, который неловко приткнулся у него под мышкой, какая-то пожилая женщина гневно выговорила ему:

— Пора бы знать, эдакому малолетке тут не место.

Он протиснулся мимо нее, онемев от смущенья, и наконец опустил малыша на землю в укромном уголке между двумя автоприцепами.

Потом они в смятении глянули друг на друга, малыш все еще всхлипывал, лицо сплошь в грязных брызгах слез.

Хилари не говорил ни слова. Он стоял молча, не спускал глаз с малыша, исполненный ненависти к существу, из-за которого попал в такое затруднительное положение, оказался в дураках. Трусоват ты, Жан, трусоват.

— Хочу назад мои красные перчатки, — шептал Жан.

Теперь будешь знать, счастье не покупается, холодно подумал Хилари. А вслух сказал:

— Раз кому-то сделал подарок, это уже навсегда.

Жан перестал всхлипывать, только стоял, весь дрожа, и не сводил с Хилари широко раскрытых глаз. Теперь будешь знать, что такое отчаяние, беспощадно подумал Хилари, поделом тебе; но за его гневом крылось возбуждающее его собственный интерес удовольствие — он знал, чем сильнее малыш расстроится сейчас, тем больше будет утешение, которое придется ему предложить.

— Я потерял свой шарик, — сказал Жан голосом, лишенным всякой надежды.

— Я куплю тебе другой, — нетерпеливо сказал Хилари, схватил Жана за руку и потащил к торговцу воздушными шарами.

— Вот! — протягивая свой дар, сказал он с такой, как сам понимал, неприемлемой суровостью, что не удивился, когда малыш выпустил веревочку из руки, шар упал наземь и был тотчас затоптан.

Ну и свинство, подумал Хилари; надо начать все сначала, и пусть опять радуется.

— Пойдем испытаем еще вон тот тир, — намеренно безучастным голосом сказал он, показывая на пестро разубранный балаган чуть в стороне, и Жан сказал так же безучастно:

— Ладно, пойдем испытаем.

Но Хилари вдруг спохватился, взглянул на часы — было семь; они уже на четверть часа опоздали в приют и на четверть часа в цирк тоже.

— Нет, мы не можем, — сказал он резко, — нам пора возвращаться, не то я опоздаю.

Теперь Жан превратился в обычного скулящего ребенка, он тянул его за руку.

— Ох, мсье, — канючил он, — очень хочу в этот тир, в этот тир. Пожалуйста, неужели нельзя в этот тир?

— Нет, не можем, — сказал Хилари. С ужасом он услышал свои слова: — Я привел тебя сюда, устроил тебе такое развлечение, а ты… посмотри, как ты себя ведешь.

Так вот что отцовство делает с человеком, подумал он в ярости на самого себя и зашагал к дороге, а скулящий малыш припустил следом, чтобы не отстать.

— Ты что, не можешь поспешить? — продолжал он торопить Жана, когда они поднимались в гору. — Ты что, не можешь идти быстрей?

— Нет, ой, не могу. Не могу быстрей, — противно скулил в ответ малыш. — Я так устал, — и он еще тяжелей повис на руке Хилари.

— Ладно, я тебя понесу, — сказал Хилари наконец, поднял его и держал на руках, как мечтал много раз; у него на руках малыш и уснул, измученный перевозбужденьем, огорченный несбывшейся надеждой и невозвратимой утратой.

Чем дальше, тем тяжелей стал казаться Хилари поначалу легкий груз и идти в гору было все трудней. Однако пока он шел, от его недовольства малышом не осталось и следа, осталось только недовольство самим собой, которое должно было или исчезнуть, или полностью им завладеть. Когда он поднялся по ступенькам приюта, при свете из фрамуги парадного он увидел, что малыш открыл глаза и, как любой только что проснувшийся ребенок, радостно улыбается в предвкушении непременной радости. Сам не зная, что делает, Хилари наклонил голову и поцеловал бледную холодную щеку ребенка, потом быстро спустил его с рук, втолкнул в холл и пошел прочь.