— Вот странно, — задумчиво говорит вдруг Маяковский, — труп я, а смердит он.

И оратор кончился… Когда хохот стихает, в одном из углов зала опять начинают что-то бубнить недовольные.

— Если вы будете шуметь, — урезонивает их Маяковский, — вам же хуже будет: я выпушу опять на вас предыдущего оратора..

Толстый маленький человек, проталкиваясь, карабкается на эстраду. Он клеймит Маяковского за гигантоманию.

— Я должен напомнить товарищу Маяковскому. — горячится он, — напомнить старую истину, которая была известна еще Наполеону: от великого до смешного один шаг…

И в ту же секунду, по-слоновьи подняв ногу, Маяковский молча в один огромный шаг перемахивает через расстояние, отделявшее поэта от растерявшегося говоруна.

— От великого до смешного один шаг! — надрывается от хохота зал.

Начинается, как всегда, разговор о классиках, — о критическом изучении их.

Кто-то из правого лагеря язвит:

— Ага! Маяковский взялся за зады.

— А вы что радуетесь? — отвечает Владимир Владимирович. — Да. для нас это — зады. Но ведь вам эти — литературные лица заменяют.

Литератор А., все время пытавшийся сострить, шумевший с места и требовавший слова, неожиданно получает таковое… Но он, оказывается, раздумал, «да я вообще не собирался».

Маяковский торжественно возглашает: по случаю сырой погоды фейерверк отменяется. Потом Владимир Владимирович читает свои стихи. Весь зал, и сторонники и противники, стынут во внимательной, напряженной тишине. Зал сверху донизу дышит восторженной покорностью. С неповторяемым мастерством читает Маяковский. Его прославленный голос звучен, бодр и искренен. Все уголки Политехнического заполнены им. Замерли много слышавшие на своем веку капельдинеры. Дежурный милиционер и пожарный приоткрыли рты.

Маяковский читает. Слово потрясающей силы и несокрушимой крепости, слово упрямое, вздымающее, «весомое, грубое, зримое», слово радостное и яростное, шершавое и острое мощно колышет остановившийся воздух зала:

Бешено гремит взволнованный зал. Вот уже спал первый жар восторга, но снова хлопает, ревет, топочет аудитория… Еще читает Маяковский. Опять онемел зал. Но тут из второго ряда шумно и грузно подымается некий тучный и очень бородатый дядя. Он топает через зал к выходу. Широкая и пышная борода лежит на громадном его пузе, как на подносе. Он невозмутимо выбирается из зашикавших рядов.

— Это еще что за из ряду вон выходящая личность? — грозно вопрошает Маяковский.

Но тот бесцеремонно и в то же время церемониально — несет свою браду к дверям. И вдруг Маяковский с абсолютно серьезной уверенностью и как бы извиняя говорит:

— Гражданин пошел побриться…

Зал лопается от сумасшедшего хохота. Борода обескураженно и негодующе исчезает за дверью. Теперь аплодируют даже стенографистки. Пожарный сияет ярче своей каски. Капельдинеры учтиво прикрывают ладонью рты, расползающиеся в смех. И я вижу вокруг себя солиднейших людей, улыбающихся, смеющихся, хохочущих буквально до слез…

Затем Маяковский отвечает на записки. С ошеломляющей. беспощадной, с неиссякаемой находчивостью отвечает он на колкие записки противников, на вопросы любопытствующих обывателей и писульки литбарышень:

— «Маяковский! Сколько денег вы получите за сегодняшний вечер?..» — А вам какое дело? Вам-то ведь все равно ни копейки не перепадет… Ну-с, дальше… «Как ваша настоящая фамилия?» — Маяковский с таинственным видом наклоняется к залу: — Сказать? — Пушкин… «Может ли в Мексике, скажем, появиться второй Маяковский?» — Гм, почему же нет… Вот, поеду еще разок туда, женюсь там может… Вот и может получиться там второй Маяковский… «Ваши стихи слишком злободневны. Они завтра умрут. Вас скоро забудут. Бессмертие не ваш удел»… — А вы зайдите через тысячу лет. Там поговорим. «Ваше последнее стихотворение слишком длинно»… — А вы сократите. На обрезках можете себе имя составить. «Как вы относитесь к Безыменскому?» — Очень хорошо отношусь. Только вот он плохое стихотворение написал… Там у него рифмуется: свисток — серп и молоток. Безыменский! Ну-ка, прочтите, не стесняйтесь.

В зале послушно поднимается Безыменский и читает злополучное стихотворение.

— Вот, пожалуйста, — говорит Маяковский, — разве можно так писать? А если б у вас там рифмовалась пушка, так вы бы написали: серп и молотушка? «Маяковский! Вы сказали, что должны время от времени смывать с себя налипшие традиции и навыки. А раз вы умываетесь, значит, вы грязный»… — А вы не умываетесь и думаете, что вы чистый? «Как вы относитесь к Ахматовой?» — Обожжаю! — и Маяковский поет на мотив Ухаря-купца: — «Здравствуй же ты, неизбывная боль. Умер вчера сероглазый король»… «Маяковский, пора провести чистку всех тех, кто находится за вашей спиной»… — Маяковский быстро поворачивается спиной к залу: — Вот сейчас я вполне согласен с запиской, — улыбается он через плечо… «Маяковский, попросите передних сбоку сесть. Вас не видно»… — Ну, проверните в передних дырочку и смотрите насквозь… Что такое?.. A-а, знакомый почерк… А я все ждал. Вот она, долгожданная: «Ваши стихи непонятны массам». — Значит, вы здесь? Отлично. Идите-ка сюда. Я вам давно собираюсь надрать уши. Вы мне надоели… Еще одна: «Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего не поняли». — Надо иметь умных товарищей. «Маяковский, каким местом вы думаете, что вы поэт революции?» — Местом. диаметрально противоположным тому, где зародился этот вопрос… «Маяковский! Вы считаете себя пролетарским поэтом-коллективистом, а всюду пишете: Я, Я, Я». — А как вы думаете, Николай второй был коллективист? Он всегда писал: «Мы, Николай Второй…»

Писательница вступается за поэта своей группы, обиженного Маяковским.

— Одного поля ягодица. — вполголоса говорит Маяковский.

Но больше всего обиженных за Пушкина.

— Стыдно вам, Маяковский, ругать Пушкина, — возмущается какой-то парень, — вспомните, как к нему Николай первый приставал.

— Николай приставал не к Пушкину, а к его жене, — невозмутимо басит Маяковский.

Тогда в зале подымается худой, очень строгий на вид человек в сюртуке, похожий на учителя старой гимназии. Он поправляет пенснэ и принимается распекать Маяковского.