— Нет-с, сударь, извините, — сердится он, — вы изволили в письменной форме утверждать нечто совершенно недопустимое об Александре Сергеевиче Пушкине. Изъяснитесь. Ну-с?

Владимир Владимирович быстро вытягивается руки по швам — и говорит школьной скороговоркой:

— П’остите, п’остите, я больше не буду…

Но, пользуясь затишьем между двумя взрывами хохота, он опять серьезно, неутомимо и горячо сражается за боевую, за политическую поэзию наших дней.

Кончился вечер. Политехнический вытек. Мы едем домой. Владимир Владимирович устал. Он наполнен впечатлениями и записками. Записки торчат изо всех его карманов.

— Все-таки устаешь, — говорит он, — я сейчас как выдоенный. Брюкам не на чем держаться. Но интересно. Люблю. Оч-чень люблю все-таки разговаривать… А публика который год, а все прет: уважают, знают, черти. Рабфаковец этот сверху… Удивительно верно схватывает! Приятно. Хорошие ребята… А здорово я этого, с бородой?..