Один только слоган — «Ты можешь доверить ей самое дорогое» сразу ушёл в народ, и употребляется теперь совсем в другом контексте. Всё правильно. Что может быть дороже собственной задницы? Такова жизнь, за неё и держись.

Задумчиво смотрю как Грог, словно фокусник из шляпы достаёт из пакета половину палочки настоящей, остро пахнувшей сырокопчёной колбасы, большой кусок твёрдого сыра в крупную дырку, стеклянную двести пятьдесят граммовую банку дальневосточной красной икры, и упакованную в целлофан, целую курицу гриль. И как точка, в этом слюно-выделительном натюрморте, последним штрихом, бережно ставится бутылка грузинского вина, стилизованная под глиняный кувшин.

«Вот это ты попал, так попал! Да что за день-то сегодня такой? Дурдом на каникулах, если кратко о наболевшем», — сокрушался внутренний голос.

— И что за просьба-то? — мысленно проклиная всех и всё, выпалил я.

— Серг! Ты что такой трудный? Сказал же, после перекуса. Неужели непонятно? — прорычал Грог. — Что стоишь как истукан? Тащи, что у тебя есть. Жрать будем! Или в вашем мире нет такой традиции — Сначала гостя напои, накорми, в баньке помой, да спать уложи, а потом уже вопросы задавай? — раздражённо махнув головой, и вытащив из голенища сапога большой нож с наборной рукоятью, он стал нарезать прямо на столешнице, безжалостно царапая полированную поверхность, колбасу и сыр крупными кусками.

Тяжко вздохнув и вполголоса пробурчав себе под нос: — «Гость гостю рознь, а иного хоть брось». — Я уныло поплёлся на кухню открывать холодильник.

Мда… Давно я не пополнял своих запасов. Как говорят, мышь с голоду повесилась. Ну что же, каков гость, таково ему и угощение! — вспомнив ещё одну поговорку о русском гостеприимстве, сгрёб в охапку что бог послал. А послал он немного: пару сосисок не первой свежести в початой упаковке «тетропак», да одинокую луковицу, почему-то решившую, что настала весна и пришла пора пустить корешки и выбросить пожелтевшие из-за отсутствия света зелёные стрелки. Половину вчерашнего батона, и заполненную на треть, бутылку болгарского кетчупа. На сиротливо лежащую пачку бичпакета с китайской лапшой, только махнул рукой. Пусть себе лежит, на чёрный день. Хотя похоже, все мои дни теперь чёрными будут.

«Книгу отдавать нельзя, это без вариантов» — продолжил я мысленный диалог с собой, споро очищая и нарезая луковицу колечками, и художественно размещая всё это на тарелке, полив разогретые в микроволновке сосиски остатками кетчупа. — «И как отмазываться от этого странного друга, совсем ничего в голову не идёт. Ладно, как поётся в какой-то старой песне — всё пучком, а у нас всё пучком, там, где прямо не пролезем, мы пройдём бочком. Придётся импровизировать на ходу. Короче, поживём — увидим. Главное пожить как можно подольше».

На этой почти оптимистической ноте, прервав свои размышления и вернувшись к гостю, ставлю тарелку с угощением на стол и, не удержавшись от сарказма, со словами — милости прошу к нашему шалашу, чувствуй себя как дома, но не забывай, что в гостях, усаживаюсь в кресло напротив.

А Грог в гостях себя, похоже, чувствовать и не собирался. Есть такая категория людей, которые всегда и везде как дома. Самоуверенные, наглые, со всеми за панибрата, сами шутят, сами смеются, шумные, многословные, требующие незаслуженного внимания к своей персоне. Считающие себя «душой компании», на самом же деле являющиеся только источником раздражения. Всегда терялся в обществе таких.

На мои слова он только хмыкнул и продолжил налегать на еду.

Ел он неопрятно — сопя, громко чавкая и шумно сглатывая. Пищу хватал короткими толстыми пальцами, жадно запихивая в рот большими кусками. Глотал почти не пережёвывая. Курицу рвал лоснящимися от жира руками, споро перемалывая вместе с костями и оглашая помещение мерзким хрустом. Всё это запивалось вином прямо из бутылки, оставляя крошки и потёки на окладистой бороде. — «Ну, ни хрена себе хлеборезка, такого прокормить себе дороже выйдет» — кажется, это единственная мысль, что посетила мою голову во время трапезы. Есть не хотелось совсем. Навалились апатия и отупение, так что, пока бородач насыщался, я сидел, молча изображая гостеприимство, периодически скаля зубы в «дежурной улыбке».

Так улыбаются тебе в любом офисе при обращении. Улыбка включается как лампочка, сразу же как клиент устроился на стуле напротив сотрудника. Пустая, якобы радушная, при равнодушном взгляде, которая по большому счёту ни о чём не говорит и выключится сразу же, как ты оторвёшь свою задницу от сидения и повернёшься лицом к выходу. «Мы вам рады — идите на хрен — кто следующий?» — Так это я называю.

Наконец, насытившись, он вытерев руки об штаны и утеревшись рукавом, откинулся на спинку дивана, громко и с облегчением отрыгнул, расплывшись в довольной улыбке.

Меня передёрнуло. На столе одиноко остались лежать полторы надкусанных сосиски в тарелке, и почему-то лежавшая на боку банка из-под икры, да пустая бутылка. Всё остальное благополучно испарилось без следа, даже костей не осталось.

— Полное дерьмо эти ваши мясные пальчики. Да у нас сортирная бумага гораздо вкуснее! — заявил, ухмыльнувшись мой бородатый знакомый, проследив за моим взглядом, и весело продолжил: — Ну вот поели, теперь можно жить дальше! Зря ты ничего не стал кушать. Голодным быть плохо, особенно в наше время. А! Я знаю, почему ты не стал есть! — хлопнув себя по ляжке, громко рассмеялся он. — Да ты меня отравить решил!