— Ох, и болван! «Вольный казак». — Сердито сплюнул. — Кизяк ты, а не казак! [2] — Повернулся и пошел во двор.

Как будто и событие не из важных, а по селу целый день потом только и разговоров было, что о стычке возле ворот Гмыри. И где бы Артему ни приходилось после этого бывать, с кем бы он ни разговаривал, непременно разговор заходил и об этом. Собственно, с этого и начинался. Так было и в лавке. Даже странно: нигде вроде и не задерживались по дороге (пять минут постояли, правда, пока Харитон сбегал в хату набить махоркой кисет), а не успели порог переступить, как кто-то из шумной гурьбы мужчин, толпившихся в лавке, крикнул Луке:

— Так, говоришь, где Полтава, а где Ветровая Балка!

— Ох, и ловко ты его!..

— А главное — дешево. Хвать! — да и все.

У Луки, как видно, пыл уже прошел, и он спокойно ответил:

— Да это я шутя. Придет — отдам.

— Вот и дурак будешь!

— Эге, с Гмырей только свяжись, напасти потом не оберешься, — предостерег Харитон. — За десять пудов ржи он с тебя двадцать сдерет. Да и не рожью, а пшеницей!

— Затвор, правда, не отдам, скажу, что потерял. — Лука тут же, при всех, вынул из винтовки затвор и положил в карман. — Пусть без затвора казакует. Безопаснее! — И, обращаясь ко всем, спросил весело: — Ну, так какая у нас сегодня повестка дня?

— Та же, что и вчера, — ответил Антон Теличка. Он считал себя, как видно, здесь за вожака: самодовольный, развалился на прилавке. — Можешь записываться на прения.

— Нет уж, я вчера попрел немало. Передохнуть нужно. Вместо себя я вам свежего оратора привел. — И Лука пропустил вперед Артема. — Только сегодня из города.

— Артем?! — удивленные и радостные послышались голоса. Здесь были в большинстве его однолетки, недавние, как и он, фронтовики, с которыми не виделся всю войну, а с некоторыми — еще с тех пор, как семь лет назад ушел из села на заработки. Поэтому не удивительно, что сразу обступили, протягивая руки, здоровались.

— Ну-ка, покажись!

— Живой? Целый?

Артем, растроганный такой сердечной встречей, крепко жал руки товарищам.

— Да вроде целый! Ну, а вы тут как? Отвоевались? Пошабашили? — Ему передалось их веселое настроение.

— А до каких же пор!

— Будь она трижды проклята!..

— Да оно так…

— Ну, кажись, со всеми поздоровался.

— А ты? Надолго?

— Сейчас поговорим. — И отошел к прилавку спросить папирос.

— А что же ты со мной не здороваешься? — хмуро сказал Теличка. Теперь он уже не лежал, а сидел на прилавке.

Артем молча глянул на него и не успел ничего ответить, как Антон протянул руку.

— Слона, как говорят, и не приметил? Ну, я не гордый. На, держи и мои пять.

— Оставь свои пять при себе, — сказал Артем.

— Вот как?!

— Вот так, как видишь. А если хочешь знать почему, объясню.

— Хочу!

— Такое правило у меня, Антон, давнее и нерушимое: раклам руки не подаю.

— Что? — Антон упруго спрыгнул с прилавка. Лицо налилось кровью. — Что ты сказал? Это я ракло?

— А о ком же речь? Да разве порядочный человек может так поступить? Ты что вчера дивчине — да еще какой дивчине! — Горпине-бедняге, что ты ей вчера сказал?

— А ты был при том?

— Омелько Хрен врать не будет. Куда ты ее посылал кусок хлеба насущного зарабатывать? В бордель?

— Тю! — засмеялся Антон. — А я уж подумал черт знает что. Уже хотел со всего размаха!..

— Только гляди, не промахнись. А то дорого промах тебе обойдется!

— Не стращай! Не из пугливых!

— Завелись! — вмешался наконец едва ли не самый старший среди присутствующих, рассудительный Петро Легейда, тоже фронтовик, из ополченцев. — Хватит вам. Как петухи!

— Чудной человек, — пожал плечами весьма удивленный Теличка. — Под горячую руку еще и не туда, бывает, пошлешь. Большое дело!

Артем с презрением посмотрел Антону в глаза и покачал головой:

— Эх ты! Социалист, да еще и революционер!

— Левый к тому же. Заруби себе на носу.

— Да уж куда левее! Если даже представить не можешь себе социализм иначе как… с борделями! Ну а себе какую службу наметил? Вышибалой? Как раз по тебе работа! — И повернулся к остальным. Угостил папиросами, сам закурил и стал расспрашивать, кто еще из ветробалчан с войны вернулся.

Да, есть! По последним подсчетам (как раз вчера перебирали всех — из хаты в хату) — около сотни человек были уже дома. Некоторые после госпиталя, а большинство самовольно стрекача дали. Почти половина всех ушедших на войну из села вернулась. Не считая тех, кто уж никогда домой не вернется, кто лег костьми — в Восточной Пруссии, в Польше, в Карпатах. Да и сейчас что ни день, то и прорвется кто-нибудь. А к рождеству валом повалят. До каких же пор и гибнуть там?!

— И рада бы душа из пекла, да не так это просто, как кажется, — сказал Харитон. И, видимо, не одному ему трудно было с войны вырваться. Вот еще отозвался кто-то: