Старушка осторожно приблизилась еще на шаг, продолжая напевать своим высоким голоском и подзывать его, и то ли страх, то ли печаль, то ли гнев вышли из-под контроля: у Винки невольно вырвался визг, похожий на смех помешанного. Он еще никогда не издавал и не слышал подобных звуков, но вот какими они получились:

— Ииин! Ииин! Ииин!

Старушка в страхе отпрыгнула назад. Винки не двигался, продолжая пристально смотреть на нее, а она повернулась и принялась осторожно, на цыпочках удаляться. Ему почти захотелось вернуть ее, но было уже слишком поздно. Прихрамывая, она бежала в панике, пока не исчезла за углом. С грустью ликуя, он снова издал эти звуки.

Покорившись своей новой судьбе отшельника, Винки направился в лес. Он разглядел его с одного из деревьев, что росли вдоль тротуара, на которое залез для того, чтобы выяснить, отличались ли по вкусу стручки, висящие на дереве, от тех, что валялись на земле. Так он надеялся отвлечься от преследующего его образа старушки. Повиснув на ветке, жуя без особого интереса, он посмотрел сквозь листья и над красной черепичной крышей розового дома увидел бледную вершину голубоватой, покрытой лесом горы. За ней садилось солнце, гора выглядела умиротворенно и свежо на фоне абсолютно ясного, желтого неба. Винки понял, что именно туда он и должен пойти.

Часами он бежал от лужайки к лужайке, пересекая одну серую улицу за другой, увертываясь от машин, прячась от собак и детей. Казалось, он шел в никуда. В тот день осуществились три его желания; неужели у него не возникнет больше никаких? «Я уйду жить в горы, — восторженно повторял он про себя, и то ли полз, то ли шел. — Как настоящий медведь».

Винки так давно был старым, что находился вне какого-либо возраста. Или, по крайней мере, ему не с кем было сравнивать себя. Он был игрушкой одного ребенка, а спустя годы — еще пяти. Каждый из них заново сдавал ему в аренду жизнь, похожую на отсрочку смертного приговора. Но эта цепочка оборвалась — все это происходило много лет назад. После этого Винки измерял свою жизнь количеством тоски. Маленькая тоска, умноженная на десять, составляла большую тоску; в свою очередь, большая тоска, умноженная на двадцать, превращалась в супертоску. После того как Винки пережил супертоску двадцать или даже больше раз, он сбился со счета. Однако это время ожидания никогда не было для него мучительным, потому что к тому моменту он напрочь забыл, чего ждал. Он потерял нить своего существования и погрузился в мысли о жизни. И таким образом обрел свою мудрость.

Мудрость приходила ему на помощь, когда он пробирался через кварталы, думая о той горе, о жизни под деревьями. Ему наскучило это путешествие, но он продолжал идти. Наконец лужайки стали шире, а порой между низких пригородных домов не было ничего, кроме деревьев и высокой травы. Он уже слышал странные звуки, издаваемые животными, загадочные крики, которые одновременно манили и пугали. Что, если Винки придется не по душе диким животным? Но даже если в эту ночь его разорвут на мелкие кусочки львы и тигры, он смирится с этим, потому что такова его судьба.

В этот момент исчез из виду свет кухонного окна последнего дома, и в ночной темноте огромные величественные деревья стали смыкаться над головой Винки. Он услышал журчание ручья откуда-то слева и пошел к нему на ощупь сквозь густой, спутанный, сладко пахнущий подлесок.

Выбравшись из деревьев, он оказался на скалистом бережке и в свете луны увидел, как под нависшими деревьями, журча, течет вода. Винки остановился, чтобы немного попить и затем подкрепиться темно-оранжевыми ягодами, которые свисали гроздьями у него над головой. Вкус, который он ощутил, был волной удовольствия, еще никогда не испытанного им, — будто у него во рту взорвались звезды. Он ощущал приятную тяжесть в лапах, его одолело желание заснуть. Винки пришел. Засыпая на покрытом мхом камешке в последние пред-утренние часы, он знал, что у него будет намного больше трех желаний, что они будут постоянно появляться у него, одно за другим, а это означало, что рано или поздно каждое из них сбудется.

Когда Винки проснулся через несколько часов, его охватила дикая, неистовая боль в животе. Он лег на него и начал прижиматься к камням. Всю ночь ему снились какие-то обезглавливания, которые явились кульминационным моментом действий и ощущений, что возникали сами по себе. Лягаясь, он переворачивался до тех пор, пока не оказался в грязи и листве вместо камней, но боль не утихала, и он снова начал прижиматься к земле. У него было такое ощущение, будто сама грязь излучала острую, мучительную боль теплыми волнами, которые теперь накатывали еще быстрее, и он от них отбрыкивался. Это продолжалось все утро и весь день. Когда эти горячие волны превратились в вибрацию, ему показалось, что они превратились в свет. Винки перестал видеть и почувствовал, что все его швы вот-вот разойдутся. Невыносимая боль пронизывала снова и снова и затем начала вылезать из него. Казалось, это будет продолжаться вечно, и теперь то, что было внутри его, было тем же самым, что находилось вне его. Он откинулся на спину, и мучения прекратились.

Винки весь взмок и дрожал. Моргнув, пытался очнуться. Он жалел, что ночью наелся тех ягод, и обернулся, чтобы посмотреть на ужасную кучу, которую он, должно быть, наложил.

Но то была совсем не куча. В траве и листве лежало его дитя.

Все те годы на полке и даже в течение этих двух дней, проведенных на воле, Винки и не надеялся найти такое же существо, как он сам. Но вот он лежал, только меньше и совершенно беспомощный, в толстой шубке из нового меха, и смотрел на себя большого. Значит, все это время это было его самым сокровенным желанием, о котором он даже и не подозревал. И опять же все это время ребенок постепенно рос внутри его, словно жемчужина или бриллиант, появившись из расплывчатого пятна одиночества, под легким давлением опилок Винки.

Журчал ручей. Сонные глаза малютки моргнули и закрылись, издав характерный металлический щелчок, как это получалось у Винки. С закрытыми глазами малыш открыл свой крошечный ротик, и Винки прижал ребенка губами к стертому соску на груди, откуда уже сочились жемчужные капли питательного молока. Пока Винки его кормил, малыш заснул.

Как мечты и истории начинают жить своей жизнью, так ожил и Винки. И как каждый смысл дает начало более глубокому смыслу, так и Винки дал жизнь новому существу. Он держал ребенка на коленях и молча рассматривал окружающий его мир: колышущиеся ветви высоких деревьев, дрожание тысяч ярко-зеленых листьев, по форме напоминающих звезды. Пока Винки наблюдал, ветер усилился, и, хотя листва была еще совсем зеленой, два или три листочка с мягким щелчком оторвались от ветки и стали падать сквозь ветви на землю. Теперь Винки понимал все. Он смотрел на мелкий ручей, в котором, кружась, проплывали мимо водовороты, и перед его глазами пронеслись его желания, одно за другим. В этот момент он понял, что с ним случилось какое-то конечное превращение, еще более примечательное, чем чудо рождения. Что-то происходило с его моргающими стеклянными глазами. Они были мокрыми, и из них текло. Упали капли. Винки плакал.