— Было неплохо.

Если Малькольм надеялся, что их вчерашний разговор ослабит какое-то напряжение между ними, уничтожит хотя бы один уровень отстраненности, он, по всей видимости, ошибался. Он чувствовал себя еще более скованно, чем раньше.

— Я пойду переоденусь, — сказал он и вышел из комнаты.

Когда он опять спустился (переодевался он долго — и уже согласился бы, что, возможно, старается избегать Томми), он обнаружил, что Томми жарит лук. От запаха у Малькольма защипало в глазах.

— Я ходил в магазин, — сообщил Томми, поворачиваясь к нему.

— Правда? Длинная прогулка в такую погоду. — Малькольм постоял в дверях, потом, понимая, что деваться некуда, прошел и сел к столу.

— Я хотел размяться. Кое-что прикупил. Подумал, что приготовлю ужин.

— Понятно, — кивнул Малькольм. Затем, собравшись с силами, добавил: — Очень хорошо. Спасибо.

— Паста с грибным соусом. Надеюсь, подойдет. У меня не очень богатый репертуар.

— Тебя Кэти обслуживала?

— Нет. Фиона.

Малькольм молчал, прикидывая, чего стоил Томми этот визит, это взаимодействие. Лицо Томми ничего не выражало.

— Я поблагодарил ее за вчерашний вечер, — продолжал Томми, поворачиваясь обратно к сковороде.

— Хорошо. Это хорошо.

Так, они уже говорили о вечере.

— Я сказал ей, что это была лучшая голень ягненка, которую я только ел.

Малькольм с трудом мог себе представить, как Томми говорит такое.

— Она действительно была хороша, — кивнул Малькольм. Внезапно он почувствовал настоятельную необходимость выпить, что было для него необычно. Он подошел к шкафу и достал старую бутылку виски. И оно сойдет за неимением лучшего.

— Я чуток дерну, — сообщил он. — Не возражаешь?

— Нет, конечно, — ответил Томми. Он выложил к луку грибы.

Малькольм сидел за столом и потягивал виски. Он и забыл, как выпивка может иногда успокаивать нервы.

Вдруг Томми произнес, не оборачиваясь к Малькольму:

— Слушай, извини за вчерашнее.

Застигнутый врасплох, Малькольм ответил не сразу.

— Не за что извиняться, — сказал он через некоторое время.

Томми кивнул и продолжал помешивать грибы. Малькольм решил, что это сигнализировало конец разговора, — беседы с Томми обычно начинались и заканчивались внезапно, пугающие темы возникали ниоткуда и исчезали почти так же быстро, как появлялись, — но тут Томми продолжил:

— Все это время я думал, что хотел бы расспросить тебя о своем отце. Но теперь понимаю, что это не так. Наверное, я хочу узнать про маму.

— Что ты хочешь знать? — осторожно спросил Малькольм.

Томми стал мешать в сковородке более энергично.

— Какой она была, я думаю? Я хочу сказать, я помню, какой она была для меня. В основном помню. Но как ее воспринимали другие люди?

Малькольм бы затруднился ответить на такой вопрос про любого человека, но, возможно, в особенности про Катрину.

— Она была…

И вот перед ним возникла Катрина.

— Она, кажется, милая, — сказала Хизер после того, как они первый раз с ней встретились. — И, конечно, красивая. Но, по-моему, немножечко…

— Что? — спросил тогда Малькольм.

— Я не знаю. Невыразительная?

Малькольма это удивило: Хизер редко плохо отзывалась о людях. Он забыл, что тогда ответил. Ему самому Катрина не казалась невыразительной, скорее сдержанной. Он считал, что в ней многое таится под поверхностью. И потом, конечно, Хизер с Катриной подружились. Он слышал, как они смеются в соседней комнате или негромко болтают.

— О чем вы разговаривали? — спрашивал он у Хизер.

— Да так, ни о чем, — отвечала она. — О всякой ерунде.

Малькольм никогда не напоминал Хизер о ее словах насчет Катрины, хотя ему любопытно было бы узнать, в какой момент жена поменяла свое мнение и как она теперь оценивает характер Катрины. Но, наверное, думал он, Хизер не смогла бы ответить, даже не поняла бы по-настоящему вопроса. Ей нравились люди, но она, как правило, не задумывалась о них, когда их не было рядом, она не «копалась в нутре», как, по ее словам, делал Малькольм (она говорила это со смесью нежности и изумления). Хизер не было дела до нутра.

Как и все остальные, Хизер почти ничего не знала об обстоятельствах брака Катрины. По ее изумлению после убийств Малькольм понял, что она точно так же была в неведении относительно того, как это могло произойти, как и другие. И как она потом себя корила.

Но в Катрине была, вероятно, и жесткость тоже. Нечего делать из нее святую, потому что никто не святой. Она так много впитала в себя секретов, которые выливали на нее другие люди («Спасибо, что выслушали» — Малькольм частенько слышал, как люди говорили ей так у гавани или по дороге в школу), но Катрина сама не спешила раскрывать душу. Была ли это бескорыстность, как можно подумать, или скупость? Потом Малькольм пришел к выводу, что это было скорее чувство самосохранения.