И все-таки она никак не могла перейти к сути, даже когда он вручил ей кружку чая и провел в гостиную.

— Тебе тепло? — спросил он. Воздух был прохладным. Он вспомнил, что сегодня первый день ноября. — Разжечь камин?

— Нет, не утруждайся из-за меня. — Она расправила толстый шерстяной кардиган, и некоторая театральность этого жеста раздражила Малькольма.

— Я разожгу, — решил он. — И Томми будет лучше, когда он спустится.

Теперь хотя бы есть чем занять руки, и он может повернуться к ней спиной, пока кладет в камин дрова и разжигает щепки в середине.

Когда Малькольм сидел на пятках, наблюдая за своим творением — язычками оранжевого пламени, лизавшими края больших поленьев, — Фиона все-таки начала:

— Вообще-то, Малькольм, я хочу с тобой кое о чем поговорить.

Моя спина к твоим услугам, мысленно произнес Малькольм. По крайней мере, так Фиона смогла разродиться.

Он осторожно обернулся к ней.

— Вот как?

— Про Томми.

И тут Малькольм почувствовал себя на оборонительном рубеже. Он сам удивился своей реакции. Инстинктивно он хотел бы тут же закончить беседу. Но это, конечно, было невозможно. И у него не было ни малейшего представления, что может сказать Фиона, так что откуда эта настоятельная потребность закрыть собой Томми? Скорее всего, она просто собирается пригласить его работать в магазин.

Он неуклюже встал и пошел к своему любимому креслу, стоявшему напротив дивана, где сидела Фиона.

— В чем дело, Фиона?

Под его взглядом она снова смутилась.

— Мне довольно трудно с тобой об этом говорить. Я бы ничего не сказала, если бы не чувствовала, что должна. Ты понимаешь, Малькольм?

Говори же, думал он. Он не собирался ей помогать. Столкнувшись с его молчанием, Фиона нервно вертела в руках кружку.

— Ты знаешь, — продолжала она, — я говорю с тобой исключительно по-дружески. Мы так давно знакомы.

— Ну.

— Что ж… вот какое дело. Некоторые тут беспокоятся.

— Беспокоятся? — переспросил Малькольм, стараясь говорить нейтральным голосом.

— О Томми. О том, что он сюда приехал. О его… поведении.

— Каком поведении? — удивился Малькольм.

— Никто не спорит, что у него были ужасные испытания, — Фиона говорила теперь с большей охотой. — Никто не должен проходить через то, что ему пришлось пройти. И поэтому неудивительно, что после всего этого он чуток… — Малькольму очень хотелось что-нибудь сказать, но он изо всех сил сдерживался. — Неуравновешенный, — наконец закончила Фиона.

— В каком смысле «неуравновешенный»? — холодно спросил Малькольм. — Я ничего такого не замечал.

— Ты видел, как он себя вел в тот вечер. У нас дома. Ты видел, какой он был злой, Малькольм. Ты не можешь утверждать, что не видел.

— Конечно, я видел, — согласился Малькольм. — И не был удивлен. Разумеется, он злой. — Он был поражен тем, насколько сам разозлился. — Он всю жизнь будет злой. С этим ему придется жить.

— И потом, его поведение прошлым вечером, — продолжала Фиона.

Тут Малькольм растерялся:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, он гулял очень поздно.

— Я не думаю, что в этом есть что-то особенно ненормальное, Фиона, — возразил Малькольм, стараясь смягчить тон. — Я и сам так делаю.

— Мы его встретили. Мы с Гэвином, — сообщила Фиона. — Он вел себя очень агрессивно. Мы только предложили его подвезти.

— Может быть, он не хотел, чтобы его подвозили.

— Что ж, да, он выразился совершенно определенно. Он меня обматерил, Малькольм.

— Ладно, — согласился Малькольм. — Ладно, хорошо. Мне очень жаль, Фиона. Это не дело. Так нельзя. Я приношу извинения за его дурные манеры. Я поговорю с ним. Это больше не повторится.

— Дело не только в дурных манерах, — не унималась Фиона. — Он меня испугал. — Когда Малькольм не ответил, она добавила: — В нем есть что-то неправильное. Прости, что я тебе такое говорю, Малькольм, мне правда очень жаль. Но ты знаешь, что это так. Он вернулся сюда только затем, чтобы наказать нас.

— Фиона, ну что ты, — сказал Малькольм. — Это уже несколько притянуто за уши.

— Нет! — возмутилась она, повышая голос. — Гэвин тоже так думает.

«Да неужели?» — воскликнул про себя Малькольм. Он в этом сомневался.

— Мы боимся того, что Томми может сделать, — сказала Фиона. — И честно говоря, Малькольм, самое важное, что самому Томми лучше не быть здесь. Конечно, нет. Мы все хотим ему добра. Вот главное. А он тут бродит, вспоминает, расстраивается…

— Тебя расстраивает, — заметил Малькольм.

— Я вижу, ты не хочешь слушать, — опустила глаза Фиона. — И я тебя понимаю. Действительно понимаю. Конечно, он твой племянник. Но мы думаем, что для всех будет лучше, если пребывание здесь Томми скоро подойдет к концу. Я уверена, что ты тоже хочешь ему добра, как и все мы.