Привел Юрка своего малого в школу поздно, уже после покрова, когда все сроки Хомкиной службы при конях и в подпасках кончились. Если бы состоятельный хозяин при­вел сына в школу так поздно да принес бы с собой в при­дачу горшочек масла, скажем, или яиц с полсотни, то и ему, пожалуй, отказал бы учитель. А Юрка пришел, безо всего, и не просил, не клянчил, стоял понуро на школьном пороге — и только. И учитель принял Хомку. «В случае нагрянет инспектор — выпровожу малого домой, скажу — хворает»,— подумал учитель, с неприязнью пряча глаза от Юркиного взгляда.

Забудешь пьяные выходки этого сумасброда, как бы не так!

Вообще у них в роду все какие-то сумасброды. В ис­ступленной злобе они могут и убить своего недруга. Смолил же Хомкин дед живую свинью. Гонялся за ней с дубиной по всему двору, все не мог приспособиться, чтобы попасть изворотливой свинке за ухо и тут же прикончить. Нако­нец накинул ей на шею петлю из толстой веревки, и хотя полонянка визжала сама не своя, он все же дотащил ее до конопляника; привязал к вбитому в землю колу, накидал соломы, сколько было. И подпалил... Обезумевшая свинья истошно визжала, металась из стороны в сторону, вставала на дыбы, ерзала задом по земле, объятая пла­менем, пока не вонзила зубы в кол, что бешеный пес, и тут ей был конец. Дикий визг свиньи собрал на это зрелище все Асмолово. Вот какой был у Хомки дед.

А Хомка учится плохо.

Зима, стужа, в хатах углы трещат от мороза. В неболь­шой хатенке, отданной обществом под школу грамоты, кро­хотные оконца промерзли на добрый палец, хоть соскребай снег. Классная комната тесная; половину ее занимает огромная, даже побеленная печь и широкие полати, на которых, случается, ночуют под присмотром учителя оставленные им за озорство ученики; перекладина для верхней одежи, обязательная в каждой хате, вынесена. На колоде у порога стоит ведро с водой, в котором нередко плавают льдинки,— приятно бывает схватить их в рот и сосать, обжигаясь от холода. Рядом — большая деревян­ная кружка, поставленная взамен разбитого учителева ста­кана. А крутом — на пороге, возле ведра, по всей комна­те — мокро, грязно, наслежено лаптями, налито.

На печи в тулупе, высунув голову из-за трубы, воро­чается учитель с книжкой в руке. А за двумя длинными партами сидят в кожушках, свитках и жупанах, с шарфи­ками на шее, но без шапок, ученики — десятка два сорван­цов. На другом конце, особняком, сгрудились девочки: их раз-два — и обчелся. Носики покраснели, изо рта пар валит. Второе отделение ожесточенно плюет на грифельные доски, трет по ним рукавами; все склонили головы от великого усердия, высунули с натуги языки, навалились грудью на нарту и выводят дрожащие палочки и кривульки. Первое отделение хором читает по букварю (а букварь-то русский):

— Б-л-а — бла! в-л-а — вла! г-л-а — гла!

Третье кричит:

— Скворец известен всем! Скворец известен всем!

Детям тесно, зато куда теплей. Их ноги болтаются в воз­духе, от скамьи до парты довольно далеко («чтобы глаза не портили»,— объясняет учитель), младших и вовсе не видно из-за парты, одни головки торчат.

После могучего окрика учителя: «Ти-хо!» — от которого с чердака сыплется мякина сквозь щели в потолке, школа замирает. Чуть слышно слабое, как в первые дни весны жужжание пчелиного улья. Мало-помалу оно переходит в шум, усиливается, начинает напоминать гомон на свадьбе вольную сходку в Лугвеневской волости, наконец, базар. Шум все сильнее, вскоре он перерастает в сплошной гул, перекрываемый лишь истошными выкриками самых шаль­ных. Все голоса и звуки, все тона и полутона, какие только есть на свете, визжат, скулят, завывают, гогочут, и учитель поражается: где оно берется, это раздолье звуков, откуда столько сил в маленьких грудках его воспитанников.

— Га-га-га! Го-го-го! Ги-ги-ги! Б-л-а — бла! В-л-а — вла! Скворец известен всем! Скворец известен!.. Известен всем! Всем!..

— Ти-и-хо!

Снова жужжат пчелы...

— Чертенята! — неслышно добавляет учитель и про себя смеется.

На улице звенят бубенчики. Жалобно скрипнули с ходу в последний раз полозья, возок полегчал, когда из него выбрался нежданный инспектор — отец благочинный.

В раскрытую дверь летят клубы холодного пара, и в комнату вваливается грузная, долгополая фигура попа. Испуганный учитель кубарем скатывается с печи и бежит с протянутыми горсточкой руками получать благословение. Но отец-инспектор сперва крестится на образ и только после этого благославляет учителя. Тот целует ему руку и осто­рожно, боясь дотронуться, стягивает с него за рукава меховую шубу. Дети, которые не успели вскочить вовремя вместе, как их загодя муштровал учитель, стараются загладить вину каждый по-своему.

— Здрасьте! Здрасьте! Здравствуйтя! — перебивая друг друга, нестройно выкрикивают они, сбитые с толку неудачей и страхом перед неизвестным.

— Скворец известен всем...— упавшим голосом обрывает свой бег один мальчуган, поднимая голову в неожиданно наступившей тишине.

Трясутся ребячьи коленки, тукают сердечки. Тишина...

— Ага, скворец известен всем... Добре, добре,— хрип­лым басом говорит отец благочинный, расчесывая большим белым гребнем длинные власы и по-мужицки выбирая из бороды сосульки.— Добре, добре... Ну, а ты, мой друг, видел скворушку? Тебе-то скворушка известен? — тычет он пальцем наугад, как раз в нашего бедного Хемочку.

— Это первогодок, ваше высокопреподобие! — выбегает вперед встревоженный учитель и с ненавистью смотрит на своего бестолкового ученика.

Хомка сопит, исподлобья глядя на инспектора, и на­чинает дрожать мелкой дрожью, как истощенный конь в оглоблях.

— Эх ты, брат, труса празднуешь... не бойся, не побью! — шутит инспектор.— Нут-ка, этого, да... Ты что там читаешь? «Б-л-а — бла»? Ну, прочитай же мне, мой друг. Бла — бла?

Его друг невнятно шепчет заученные назубок «бла», «вла», «гла», невидящие глаза уставились в безграничные просторы раскрытого учебника, маленькие капельки пота набухают на побелевшем носу.