— Нут-ка, вразбивку читай! Ну, ну! Чего же молчишь? Не бойся, не побью. Ну, вот эта — что это за буква такая, этого, да, ну?

Кто ж ее знает, что это за буквина? Хомке кажется, что он и в глаза никогда такой не видел. Он с ужасом убеждается, что на соседней странице букваря, которую мог бы отбарабанить на память, которую давно читал и за­помнил от товарищей, что теперь на этой страничке он ни слова вразбивку не прочитает... Что с ним стряслось — он и сам не понимает, и от этого ему еще страшнее. Убейте его теперь — он не выдавит из себя ни звука. В покорном, неотвратимом страхе он будет молчать и дрожать.

— Что же это такое? — с укором обращается начальст­во к учителю.— Гм, что же это такое?

И снова пристает к Хомке как смола, беря его на измор:

— Как твое имя, братец?

— Хомка! Хомка! — шепотом подсказывает кто-то, но у Хомки, к общему изумлению, рот запечатан застывшей на губах немотой.

— Хомка он! — вдруг бойко выкрикивает один мальчик, развеселившись, и бегает по сторонам смешливыми гла­зенками.

— Иди-ка, встань на колени! — ласково говорит маль­чику благочинный, и сам учитель помогает наказанному вылезть из-за парты, чтобы поскорее выполнить приказание.

— Ну, так как же, братец, твое имя? — еще раз спра­шивает благочинный у Хомки, но ответа по-прежнему нет.

— Ну, отвечай мне, Фома, «Царю небесный»!

Молчит Фома...

— Oxo-xo-o! — вздыхает батюшка.— Слушай же, я тебе прочитаю.— И твердит всю молитву от начала до конца.— Ну, а теперь ты, Фома.

Нет, молчит Фома!

— Ты, оказывается, и молиться не умеешь и читать не умеешь, и скворушку ты не видел... Скверно, брат, скверно.

— Про скворца читают только в третьем отделении, ваше высокопреподобие! — наконец осмеливается заметить учитель.

— Нет, брат, скверно! — сердится благочинный, после чего спрашивает Хомку: — А что такое шпак?

— Птичка...— робко шепчет Хомка и неожиданно улы­бается, перенесясь мыслями в тенистый лес, где летом в орешнике так и шныряют шпаки и дрозды.

И уже не слышит, о чем еще спрашивает и что еще объ­ясняет ему инспектор.

— Знай же, братец: это по-вашему, по-мужицкому, скворец называется шпаком... Он-то и есть тот самый шпак,— слышит Хомка заключительные слова отца бла­гочинного, который при этом легонько щелкает его по носу.— Э, да ты и сам порядочный шпак! — говорит он Хомке и переходит к другим ученикам.

Ну, а потом — начальство побыло и уехало. Учитель, взбешенный, вызвал Юрку и, будто бы по приказу инспектора, велел немедленно забирать сына, а надумает опять привести, то пусть приводит не раньше будущего года, вместе со всеми, без опоздания. Праздновал учитель свое избавление!

— Хомка! Шпак! Хомка Шпак! — дразнят теперь озорные мальчишки Хомку, на этот год отставленного от школы и от ученья.

Ну, ничего, подрастет Хомка, поумнеет, может, в будущем году станет лучше учиться. Корень учения горек, зато плод его сладок...

II

Теперь уж и слово «бирка» совсем забывается, а прежде его знал каждый малограмотный управляющий в имении, деревенский староста или лесник и всякий невольник-мужик. Биркой называется палочка или кусок щепки с насечками, которые указывали, кто сколько привез копен сена на хозяйский сеновал или возов жита в хозяйское гумно, кто сколько бревен вывез из лесу или сложил лесу поленниц. В самом начале нынешнего столетия бирка в нашем краю почти вовсе исчезла. Разве что встретишь ее при штуке сукна в сукновальне, при овчине у скорняка или при мотках пряжи, скопившихся у лугвеневского красильщика Иршы, чтобы по бирке, по насечкам на ней, знать, чье сукно, чья овчина и чья пряжа.

Можно считать с теперешней точки зрения совершен­нейшей дикостью выдумку нового асмоловского учителя ввести бирку в школьный оборот, да вот он, сам родом асмоловец, бывший унтер-офицер, ходил вприпрыжку, когда взбрело ему в голову это, и осуществлял он свое наме­рение с надлежащим усердием. Пока поздним вечером накануне филиппова дня пеклась картошка, учитель при горячем свете от печного жара выстругал ножиком брусок с пол-локтя в длину и с палец толщины. На брусок нанес он двенадцать насечек и против каждой написал те двенадцать ненавистных ему слов: «як, дык, хай, ці, ё, няма, трэба, добра, сёння, учора, дабрыдзень, казаў».

На следующее утро, как только начали собираться ученики, учитель уже стоял возле дверей и ждал.

— Добрыдзень! — сказала всегда аккуратно одетая дочь лесника, белокурая девочка, ученица третьего отделе­ния.

Учитель молча, с затаенным смехом, пропустил ее.

Когда все дети собрались, когда дежурный прочитал «Царю небесный» и в классе воцарилась тишина, учитель вышел на середину хаты, показал всем бирку и произнес такую речь:

— Слушайте, дубье! Как ни учу я вас говорить пра­вильно и чисто, вы все равно якаете и дыкаете. Вот, к примеру, лесникова Маша... Отец ее при господах часто бывает, в приличном свете показывается, говорит сносно и сам просил, чтобы я Машу научил-таки говорить чисто. А тем временем она нынче утром пришла и бухнула мне «добрыдзень!». А как следовало? — грозно приблизился он к побледневшей со страху дочери лесника.