— А как ты ловил, расскажи, — подняв глаза на Дардаке и двигая плечами, спросила Зейна. — Приманил его хлебом или спел ему песенку?

Все рассмеялись, а Зейна, довольная собой и тем, что ей удалось заставить парнишку смутиться, продолжала забрасывать его нарочито наивными вопросами:

— У дедушки Буйлаша есть в юрте рога киика — может быть, ты их нацепил и козлик принял тебя за своего папу? Что же ты молчишь, а, Дардаке?

— Просто поймал, и все, — сказал мальчик и отвернулся.

Раздался сильный, грудной голос Зейниной матери, Сайрaш. Расчищая себе путь полными красивыми руками, она вышла в центр юрты и, задорно подняв брови, сказала:

— Что-то вы тут расшумелись, а? Надо поздравить удачливого охотника, ловкого и умелого, и пожелать ему счастья на будущее. Жалко, уехал сегодня мой отец, Буйлаш. Надо ведь прирезать козла, с каждым часом он худеет…

Дети взвизгнули, а Зейна, испуганно глядя на мать, замахала руками:

— Нет, что ты, он такой хорошенький!

Салима-апа, хоть она и была здесь хозяйкой, растерялась. Мужчин не было, а среди женщин верх над всеми брала Сайраш. Высокая, представительная, одетая даже в будний день в зеленый бархатный бешмет, сверкая огромными серьгами и широким серебряным браслетом, горожанка Сайраш легко двигалась и говорила всегда уверенно, как бы заранее отвергая любые возражения.

Хлопнув в ладоши, она крикнула:

— Дети! Уходите отсюда… И ты, Зейна… Уж не вообразила ли ты себя взрослой?! Быстро, быстро освобождайте юрту. Салима, где у тебя таз? Дай самый острый нож!

— Ой, не надо! — закричала Салима. Она увидела, как побледнело и вытянулось лицо Дардаке. Глаза мальчика расширились, руки беспомощно сжались на груди. — Не надо! — повторила Салима. — Пусть отец приедет, тогда решим. Ведь это первая добыча нашего мальчика…

Сайраш выпятила грудь, перебросила через плечо свою толстую косу и, глядя сверху на Салиму, улыбнулась.

— Э, тетушка дорогая! Ты будешь исполнять, что положено по старым охотничьим обычаям… или…

Люди застыли в ожидании. Ох уж эта Сайраш! Все-то она умеет, все-то она знает. Горожанка, а добилась того, что стала лучшей в аиле дояркой. Может шить на швейной машине. Книги читает и газеты. А теперь выясняется, что ей известны даже охотничьи законы. Что-то она сейчас скажет? Но Сайраш не торопилась. Пусть-ка выгонят из юрты малых детей, иначе она ничего не скажет. Дардаке тоже было поднялся уходить, но ему Сайраш показала глазами, что надо остаться. Настолько выразителен был ее взгляд, что паренек сразу ее понял. Он хотя не ушел, но сумел показать свое недовольство: сел в сторонке и отвернулся.

Ох и хитрая женщина Сайраш! На себя не взяла — законы, дескать, не женщины придумывают и толковать их тоже не женское дело. Она только предупредить хочет хозяйку, поделиться тем, что слышала когда-то от мужчин:

— Если уши слышат, можно их за это винить, а, тетушка? Если от покойного мужа и других ученых людей кое-что донеслось до меня, молчать я должна или говорить? Если вижу, что ты, уважаемая, неправильно поступаешь, как мне быть? Мимо пройти, не заметить?

— Говори, прошу тебя, — с поклоном сказала Салима-апа.

— Тогда слушайте, женщины. И ты, молодой мужчина, слушай. Вольное горное животное приручить к дому плохая, говорят, примета. Нехорошие могут дела случиться. Лучше сейчас же прикажите зарезать!

— Какая примета? — с неподдельным страхом спросила Салима-апа.

— В книгах и отрывном календаре пишут, — подняв палец, молвила Сайраш, — что вольное животное болезни может принести нашему стаду. Люди тоже могут пострадать.

— Ой, это нехорошо! Ты слышишь, что говорит тетя, а, сынок? — всплеснув руками, воскликнула Салима.

— Давайте скорей острый нож! — потребовала Сайраш.

Женщины зашумели. Все, кто тут был, сразу же начали действовать. Одна связала козленку ноги, другая загнула ему голову, третья подставила огромную деревянную чашу для крови, четвертая шептала молитву во благодарение аллаху… Но все поглядывали на Сайраш такими глазами, что, дескать, ответственность ляжет на тебя. Мы, конечно, не прочь поесть мяса, давно истосковались по такой вкусной и сытной пище, но помним: резать скот не женское дело.

— Ну, — проговорила жестким голосом Сайраш, оглядывая своих близких, — отважьтесь же кто-нибудь!

Женщины прятали друг от друга глаза.

— Ну что ж, придется, значит, мне самой, — сказала Сайраш и решительным движением засучила рукава.

Ее белые руки сверкали. Она и так и эдак крутила острый нож, примеривалась, но не решалась нанести удар. Как говорится, приходит нужда — и кобыла становится скакуном. Но слишком уж долго этот новоявленный скакун топтался на месте. Вдруг Сайраш заметила на себе пристальный взгляд Дардаке. Она и внимания не обратила на то, сколько горькой неприязни было в глазах мальчика.