Ах, какая вкусная, холодная и красивая вода в родниках на джайлоо! От отца Дардаке слыхал, что в городах продают мороженое. Неужели оно еще вкуснее родниковой воды? Какая она чистая и прозрачная! Здесь, в высокогорном джайлоо, все чистое. Потому что нет пыли. Никогда и нисколько. Ни на листьях деревьев, ни на траве. Даже на тропинках и то нет пыли. Ноги совсем не надо мыть. Они даже красноватые от росы, будто их облизал бык…

И все-таки к вечеру мальчик уже не знал, чем себя развлечь. Наконец, когда закат покрывал багрянцем вершину Верблюжьей горы, он по этой примете узнавал, что пришло время возвращаться в аил. Отломав ветку рябины, он бежал к стаду, махал веткой и кричал коровам:

— О-ош, ош!

Коровы будто ждали сигнала. Те, что лежали, пережевывая жвачку, тяжело поднимались, а те, что стояли, поворачивали голову к проходу между холмами, который вел к аилу. Мерной поступью коровы шли в свой вечерний путь, полное вымя касалось травы, и коровам это было приятно. Они смотрели добрыми сытыми глазами, их не надо было понукать и направлять, они знали, куда идти. Телята отбегали, взбрыкивали, бодались и вскачь возвращались в стадо, а мальчик, опираясь на рябиновый сук и воображая себя почтенным аксакалом, медлительно и важно шествовал позади.

Как-то раз Дардаке проснулся раньше обычного. Проснулся сразу, без понуканий матери. На душе у него было радостно, юрта, вся светлая, с открытой дверью и распахнутым тундуком, показалась ему райским шатром. Где-то поблизости звенели колокольчики, и ему показалось, что по воздуху разливается небесная музыка. Прислушавшись, мальчик понял, что звон этот не с неба пришел, он земной был, обыкновенный. Струи молока из коровьих сосков с силой бились из-под крепких рук доярок в жестяные подойники. Но ничуть не хуже была музыка оттого, что теперь ясным стало, откуда она идет. Музыка в душе была у Дардаке. И, когда замычал неокрепшим баском бычок-трехлетка, его голос призывной трубой прогремел в ушах мальчика, он почувствовал необычайный прилив сил. Он не вскочил, а прямо-таки взлетел со своего ложа, готовый бежать, кричать, петь.

Матери не было дома, она, конечно, тоже доила коров. Дардаке хотел было разыскать ее, но тут взгляд его упал на капканы, связанные сыромятным ремнем и подвешенные над дверью. Их было восемь или десять, они свисали темной гроздью и оттого, что свежий утренний ветерок пролетал через тундук в дверь, чуть-чуть позванивали, как бы напоминая о себе:

«Дзынь! Мы здесь, нам здесь скучно, дай нам работу!»

Дардаке понял мольбу железных капканов, он и сам скучал, если не находил себе дела. А так как отец все еще был в кыштаке, а мать не решилась бы даже коснуться страшных зубастых капканов, мальчику было ясно, что они к нему обращаются, для него звенят.

Весь дрожа и оглядываясь, Дардаке снял с войлочной стены вязку капканов. Торопясь, чтобы не попасться на глаза матери, сунул два капкана — большой и маленький — в свою котомку, а остальные связал и повесил на место. Посмотрел — нет, мама не заметит.

Теперь надо было скорей поесть и собраться в дорогу. Что-то он еще забыл? Ах, да. Надо же взять с собой топор — рыть ямку и вбивать колышки. Как хорошо, что в хозяйстве есть два топора, — мама не станет беспокоиться. Дардаке взял топорик поменьше, завернул в кусок старого войлока и тоже сунул в котомку. Ох и тяжелой она стала!

Теперь поскорей поесть — и бегом выгонять стадо. Он намешал в большой пиале творогу с молоком и насыпал толокна — так будет сытнее. Хлеба сейчас мало, на весь день ему полагается одна лепешка. Дардаке единым духом проглотил свой завтрак, налил из большого бурдюка в свой дорожный бурдючок айрана [14] , завязал и тоже положил в котомку. Лучше бы, конечно, взять свежее молоко, но стеклянную бутылку класть с капканами и топором нельзя.

Ну, вот и готов. Можно идти. Но доярки все еще доят, коровы к выходу в путь не готовы. Да ведь еще и солнце не выбралось из-за горы. Никогда еще мальчик не вставал так рано.

Увидев сына, Салима-апа закричала:

— Ай, чумазый мой, что не спится? Уж не живот ли у тебя свело? Сколько раз тебе говорила — не ешь так много кислицы. Это ж трава — объедаться травой нельзя. Что молчишь? Может, сон тебе дурной приснился?

Дардаке не ожидал такого потока вопросов. Он как каменный стоял, боясь повернуться и показать матери, что котомка у него за спиной сегодня вдвое больше, чем обычно. И вдруг, сам не узнавая своего голоса, он важно произнес:

— Скот надо выгонять до восхода, пока не сошла еще роса. С росой трава лучше переваривается и молоко становится жирнее.

Салима-апа всплеснула руками.

— Нет, вы слышали? — закричала она, обращаясь к другим товаркам. — Наш пастух торопить нас стал, учить нас стал!..

Она боялась, что женщинам не понравятся слова ее сына и то, что мальчишка говорит с ними учеными словами.

— Откуда ты знаешь? Кто тебя учил? Школьные учителя ничего не понимают в нашем деле.

— В газете читал, — с еще большей важностью проговорил Дардаке.

В ответ на эти слова все женщины расхохотались. Мальчик, хоть был он и рослым и сильным, так смешно по-детски выпячивал губы, что слышать от него серьезные поучения без смеха было невозможно.