Таматахал лишь кивнул и принялся помогать жене. Они управились быстро, вещей было немного. Я все это время стояла в стороне и молчала, стараясь не встревать. Я чувствовала себя виноватой. За считанные часы я просто перевернула жизнь этих трогательных стариков. И уже не смогу ничего изменить…

Ганоры составили сумки у двери. Исатихалья тоскливым взглядом оглядела полупустую, будто разграбленную комнату. Прощалась… И мне хотелось провалиться.

Старуха вздохнула, кивнула:

— Ну, вроде все.

Таматахал молчал.

Меня, вдруг, будто ошпарило. Я посмотрела на Исатихалью:

— Но как же я пойду? Меня же остановят сразу. А уж порт…

Старуха кивнула, пожевывая губу:

— Не остановят… Если Великий позволит. Должен позволить ради благого дела.

Я посмотрела на нее с недоумением. Надеяться на молитвы в подобном деле… это слишком. Как бы крепка ни была вера.

Ганорка пошарилась в кармане, протянула на ладони пузырек темного стекла:

— Выпей вот это. Не бойся.

Разумеется, хотелось расспросить, что это, но я удержалась. Если я верю этим старикам — значит, верю. Лишние препирания — потерянное время. Я скрутила металлическую крышку и, даже не нюхая, поднесла пузырек к губам.

Нет, я не смогла выпить вот так, вслепую. Мучилась каким-то неуместным глупым стыдом, словно оскорбляла Исатихалью. Но руку, все же, опустила.

— Что здесь? В пузырьке?

Старуха с пониманием кивнула:

— Плотный морок. Пей, не бойся. Время идет. — Она помолчала пару мгновений, поняла, что это название ничего мне не говорит. — Вещество, которое на время придаст тебе другую форму.

Я нахмурилась, стиснула в пальцах пузырек:

— Другую форму? Это как?

Ганорка снова кивнула:

— Внешне станешь одной из нас. Иначе не дойдешь. — Она вновь заметила мое замешательство: — Безвредно. И тебе, и дитю. Клянусь Великим Знателем.

Я нахмурилась, решительно поднесла пузырек к губам:

— Нет никакого дитя! Слышишь меня?

Если она снова начнет эту песню — даже не знаю, что сделаю! Я с каким-то больным остервенением опрокинула в рот содержимое склянки, чувствуя, как вязкая маслянистая жидкость потекла в горло. С трудом проглотила, едва не выплюнув. Даже зажала рот ладонью. Старалась глубоко дышать, борясь с подступившей тут же тошнотой. Какая же дрянь! Казалось, я хлебнула плотное вонючее масло для жарки. Я часто мелко сглатывала, стараясь удержать в себе это пойло.

Ганоры замерли, пристально смотрели на меня. А я смотрела на них, отчаянно прислушиваясь к собственному телу. Ведь что-то должно произойти… Но я чувствовала лишь как зелье зажгло в желудке и будто понеслось с кровотоком, наполняя приятным теплом. Я вытянула руку и с затаенным восторгом, смешанным с ужасом, наблюдала, как она меняется на глазах. Раздувается, ширится, искажается. Через пару мгновений я уже смотрела на огромную зеленоватую ладонь, на короткие толстые пальцы с длинными лиловыми ногтями. Я не верила своим глазам…

Мы мало знали о ганорах… Их обычаи считались варварскими, культура — дикой. А вера… смешной. Их никто не воспринимал всерьез, считая отсталым народом. Оказалось, даже прожив долгих шесть лет бок о бок с моей Гихальей, я ничего о них так и не узнала. Или не хотела узнать. Я оказалась неблагодарной и глупой.

Старики восторженно переглянулись. Уродливое лицо Исатихальи расцвело широченной улыбкой, обнажив крупные редкие зубы. Она покачала головой:

— Красавица… Настоящая красавица!

Я молчала. Кинулась к мутному зеркальцу на стене, осторожно заглянула. Было очень странно смотреть собственными глазами, но видеть не себя. Из глянцевой мути на меня смотрела молодая уродливая ганорка. С огромными ушами, буйным пронзительно-зеленым кустом на макушке, гроздьями серег. Но мои украшения были иллюзией и не звенели при движении. Пусть так… Я не хотела задумываться о том, как это действовало. Сейчас это не имело значения. Главное — работало.

Исатихалья подошла, похлопала меня по спине: