Шрифт:
– Хевра пьет, и пусть весь "Олень" знает об этом!
За круглым столом, накрытым скатертью с княжеской меткой, на котором стояли графины с водкой, ветчина, зажаренная так, что звонко хрустела на зубах, швейцарский сыр с дырками величиной с голубиное яйцо и маринованные грибы, круглые и скользкие как рыбий глаз, - сидели Барабан, Сашка Барин, Володя Студент и барышни.
За стеною в трактирной зале был слышен шум, стук посуды, глухой говор, гармонисты разливались и ревели Клавочку, кто-то хохотал, свистел и топал ногами.
Здесь, в малине, пили почти молча, как будто делали важное дело, которое нельзя было нарушать пустыми разговорами.
Даже барышни приумолкли; впрочем, они были как будто только для того, чтобы не нарушать обычаев "Оленя".
Барабан сосредоточенно пил водку. Он был не брит и с коммерческим видом закладывал свои толстые пальцы за проймы жилета.
Сашка Барин, надевший для пьяного дня черный офицерский галстук, молча оглядывал круглый стол своими оловянными бляхами.
К полуночи пришел Пятак, как всегда одетый под военмора.
С его приходом все мигом изменилось.
– Ха, братишки!
– заорал он, - выпиваете? Я тоже, если говорить правду, выпил. Но только я больше через маруху пью, а вы чего? Ну ладно, коли так, так налейте и мне...
– Пфа, - он покрутил головой и объяснил одним словом: - Марафет.
Барышни облепили Пятака. Он целовал одну, подталкивал другую и хватал за разные чувствительные места третью. Наконец, веселый и пьяный, добрался до стола и сел, положив ноги на соседний стул.
– Что же это вы молчите, братишки, а?
– снова заорал он.
– Девочки, танцовать! Где Горбун? Горбун, сукин сын! Позовите мне Горбуна! Моментально на месте устроим Народный дом.
Одна из барышень опрометью выбежала из комнаты искать Горбуна.
Горбуном звали любимца публики, здешнего Оленевского исполнителя чувствительных романсов.
– Ого, он хочет устроить здесь Народный дом, - сказал Барабан, - это предприятие. Пятак, эй, возьми меня в компанию!
– Становись, - кричал Пятак, - Володя Студент, становись, устроим качели!
Он двинул Володю Студента плечом, стал к нему спиною и крепко сплел его руки со своими.
– А ну, кто кого перекачает? Начинай. Раз!
И Пятак присел к земле с такой силой, что Володя Студент взлетел на воздух.
В следующую минуту он сделал то же самое, и теперь Пятак в свою очередь, болтая ногами в воздухе, изобразил качели Народного дома.
– Ррраз!
– сказал Пятак.
– Два!
– отвечал Володя Студент.
– Ррраз!
– Два!
– Ррраз!
– Два!
Так они поднимали друг друга до тех пор, покамест Володя Студент охнул и в полном изнеможении потребовал водки.
Пятак бросился на диван и отер пот, который катился у него по лицу градом.
– Перекачал!..
В это время, покачиваясь, с важностью, которая так свойственна всем горбунам, в комнату медленно вошел любимец Оленевской публики, маленький человек в длинном сюртуке с огромным горбом спереди и сзади и с волосатыми, как у обезьяны, руками.
Вслед за ним вошел огромный человек с цитрой, который как будто несколько стеснялся своего высокого роста. Это был аккомпаниатор Горбуна и его бессменный товарищ.
– А, Горбун пришел!
– заорал Сенька Пятак, отнимая ото рта графин с водкой и ставя его на стол почему-то с большими предосторожностями.
– Номер второй! Горбун, исполняй "Черную розу"!
Горбун заложил руку за борт сюртука, отставил ногу назад и стал таким образом в позу.
Он для чего-то вытер платком руки, слегка поклонился и начал не петь, а говорить романс глухим, сдавленным, трагическим голосом.
Хевра слушала. Барабан сложил руки на животе, приподнял голову и моргал от удовольствия глазами.
– Черную розу - блему печали
При встрече последней тебе я принес,
говорил Горбун, с некоторой хищностью раздувая ноздри:
– Полны предчувствий, мы оба молчали,
Так плакать хотелось, но не было слез!
Он опустил голову, сложил руки на груди и замолчал с видом приговоренного к смерти; но тут же подался вперед, с отчаянием поглядел на всех присутствующих и продолжал:
– Помнишь, когда ты другого любила...
Пятак, который успел заснуть на диване, внезапно проснулся от какого-то слова, произнесенного с шипеньем, и потребовал другой жанр.