Михась и не помнил толком, как добрался до общежития. Проснулся он раньше всех. Голова невыносимо болела, было тошно, тяжело и больно. Вспоминался Михневич, закусочная и пьяный шепот: «По-пролетарски, брат, не жалею ничего». Что-то не нравилось Михасю в этой пьяной щедрости. Вдруг вспомнил встречу с Сапегой, о которой совсем было запамятовал. Вспомнил и ужаснулся. Сапега посматривал на него укоризненно, даже с презрением. А в общежитии? Как он добрался, не натворил ли чего-нибудь пьяный? Правда, характер у него как будто спокойный... Однако тревога и раскаяние все сильнее точили его. Михась поднялся и долгое время просидел на кровати, прежде чем начали просыпаться его товарищи. Оказывается, в комнату он ввалился совсем тихо и сразу лег спать. Из начальства в то время в общежитии никого не было. Это его обрадовало.

— Сами знаете, земляк, — начал оправдываться он. — Волей-неволей выпить пришлось. Нельзя же иначе...

Но слова были неискренние, они только усилили недовольство самим собой и беспокойство.

И еще раз встретился Михневич, и снова по дороге с шахты.

— Как идет учеба? — спросил, поздоровавшись.

— Хорошо, — ответил Михась.

— Главное, нажимай на практику, — посоветовал Михневич. — Без практики ни черта не будет. Я сам учился, знаю. Как пошел работать, так тогда только и уяснил все. А это великое дело — уяснить... — И как-то сразу перевел разговор на другое: — А может, зайдем в закусочную? После смены надо бы погреться. Я понимаю твое положение — угощу.

Михась промолчал. Сказать, что не пойдет, не отважился: помешала застенчивость. Начал понемногу смущенно отставать, пока не смешался с группой шахтеров, которые возвращались со смены, и не затерялся в ней.

С того дня он упорно избегал встреч с Игнатом Михневичем. Но Михневич еще долго мешал ему, хотя и не был рядом с ним. Особенно на занятиях в кружке политграмоты и во время лекций. В памяти то и дело всплывали столик, пьяный Михневич и его слова «по-пролетарски», и все это мешало как следует продумать и прочувствовать то, о чем ему говорили.

Спустя некоторое время началась практика, потом самостоятельная работа. Сначала он был на подсобной работе — грузил и разгружал уголь, расчищал забои, подготавливал место для новых машин. Стал получать деньги и первую получку почти всю отнес в сберегательную кассу. Понемногу появлялась уверенность в себе, теперь он уже видел, что не убежит отсюда, пожалуй, выдержит.

Преподаватель, видно, все же заметил его, так как вскоре его начали учить на врубового машиниста. Потом, совсем неожиданно для него самого, выбрали групповым комсоргом.

С Риммой он познакомился случайно, возвращаясь однажды с работы. В мерцании электрических фонарей перед ним все время мелькала тень человека, шедшего в ту же сторону, что и он. Михасю вдруг захотелось догнать неведомого попутчика, и он ускорил шаг. Снег скрипел под его валенками. Совсем не было ветра, мороз все крепчал, стояла спокойная, красивая ночь, с теми неожиданными переливами света во мраке, которыми Михась всегда любовался. Он шел все быстрей и быстрей. Хотелось поговорить с кем-нибудь. Рассказать, что вот хотя и живут они в таком месте, где ничего не видно, однако он всем сердцем чувствует, что ему нравятся эти невидимые просторы, это темное небо с множеством крупных звезд — этот влекущий мир, где за городом можно встретить песца и медведя и в самом городе иной раз оленя, запряженного в санки.

Тень все мелькала, приближалась. Но рядом прошел электровоз, ослепил Михася, и рассмотреть, кто идет, он не смог, как ни присматривался. Он все еще боялся случайно встретиться с Игнатом Михневичем и потому везде и всегда соблюдал осторожность.

Но это был не он, и вообще не шахтер, не рабочий. Из пушистого мехового воротника выглянуло круглое девичье лицо с заиндевелыми бровями и ресницами. Лицо мелькнуло в отблеске фонаря и снова исчезло во мраке. Скрипел снег под ногами девушки. На ходу она не размахивала руками, как это делал он, а все время держала их в муфте. Михась уже почти обогнал девушку, но тут навстречу попалась группа шахтеров, торопившихся на смену, и ему волей-неволей пришлось замедлить шаг. Таким образом они очутились рядом. Вокруг была ночь, мерцали звезды, и все еще не потухали вдали загадочные отблески. Вдруг он споткнулся и, позабыв о девушке, зло проворчал:

— А, ч-черт! Какая-то железяка!

— Как вы ругаетесь! И это без какой бы то ни было серьезной причины, — послышался вдруг укоризненный голос девушки.

Он растерялся, хотел молча обойти ее, но почему-то задержался и ответил:

— Торчит из земли какая-то железяка. Видно, примерзла. Ногу ушиб, вот и сгоряча. Вы уж извините.

Она снова повернула к нему лицо, присмотрелась и спросила:

— А не вы ли будете сам Савицкий?

— Откуда вы знаете? — удивился Михась.

— Знаю, — ответила девушка. — Мне о вас Сапега рассказывал. Вы же признались ему, что собираетесь догнать его по работе. Вот он однажды и показал мне вас издалека. И познакомить обещал.

— Что ж, можно, — ответил Михась. — Меня зовут Михасем.

Она рассмеялась, потом перевела дыхание и сказала ему в тон:

— А меня зовут Римма, — и он понял, что она смеялась над его простоватой наивностью. — Зовут Римма, и работаю я в конторе табельщицей. Неужели вы так никогда и не замечали меня?

— Нет, — признался он и подумал: «Все выкаешь да выкаешь, говорила бы попроще!» — А вы здешняя?

— Кто же тут здешний? — ответила она. — А вы давно из деревни?

— Откуда вы знаете, что я из деревни? — ответил Михась. — А может, из города?