— Кровь не свернулась, сами не окостенели, свежачок, только холодные уж больно, словно только что из холодильника. А на улице жара, солнышко, — мечтательно тянул Наиль.

— А как население? — хрипло спросил Александр.

— Шакалы? Вот их-то порубили, по кускам собирают… Много дураков сегодня бить витрины полезло. Вот ты скажи, Саш, на хрена тебе холодильник, если электричества нет?

— Слушай, Наиль, — у холодок пробежал по хребту, по самому позвоночнику. — А если он десантников сегодня ночью поднимет? Оживит их, чтобы самому не убивать…

— Так вот и я подумал — на черта нам холодильник полный мертвецов? — Наиль скалил зубы. — Дай, думаю, на всякий пожарный, вот этому пожарному ручку отрублю, этому ножку, кого наручниками сковали — для смеху, значит. Прикинь, он очнется, а на руках и ногах — наручники, — татарин вытащил из-за плеча топор, протер зазубренное сияющее лезвие тряпочкой.

— Еще колья пришлось рубить, чтоб уж наверняка. Устал, — признался он. — Много дармоедов. Нечего и Гавриле дармоедом становится. Ишь, чего удумал…

Саша сморщился, словно внезапно заболели зубы. Вот это да… Даже сказать нечего — одни эмоции. Мясниками, значит, решили подработать. Этими, как их, экзорцистами, антинекромантами. Устали они. И, с другой стороны, правильно сделали. А Гаврила вот как рассердится! Да и пусть сердится, подумаешь, решил судьей в последней инстанции стать. Его кто просил? Сами бы разобрались. А вот бы и не разобрались — злорадно шепнул внутренний голос. Кишка тонка разобраться. Дураком родился — рабом бы помер, еще и благодарил — ах, какое у нас государство, хоть пенсию назначило, дети-то не могут родителей прокормить. Самим бы прокормится…

— Смотри, каких красавцев привели, — радостно переключился Наиль, указывая на пятерку тяжеловозов, привязанных к бетонным столбам ограждения. Александр невольно залюбовался «владимирцами». Каковы звери! Хвосты торчат фонтанами, бабки толщиной в Шпаковский торс, копыта — со сковородку.

— Десантура, наверно, их на ипподроме конфисковала. А мы во внутреннем дворе нашли, с телегами…

— Что в телегах? — спросил Саша.

Улыбка погасла на губах Наиля.

— Патроны, Искандер, патроны, — серьезно отозвался татарин.

Утром Шпаков понял, что никакой работы, скорее всего, не будет. Вокруг грузовика суетились люди, половина — не знакомые, в маскхалатах, с топорами и ножами, с автоматами. Подсумки топорщились от магазинов.

— Надолго машину берешь? — хмуро спросил Сергей Сашу.

— Туда и обратно. Час, не больше, — отозвался тот.

Шпак тяжело вздохнул:

— Положат вас.

— Мы уже больше положили, — напирая на «уже» крикнул Наиль.

— По коням, — визгливо рявкнул татарчонок, вскочил на подножку, и вся ватага, в облаке сизого дыма, с шумом и гамом двинулась в город.

— Я тяжеловозов беру, — тоже крикнул Сергей, но потом махнул рукой — все равно не услышат.

Надевая уздечку на первого, громадного, фыркающего чуть ли не огнем, Шпаку пришла в голову удачная мысль. До того, как они починили картофелеуборочный комбайн, у них была копалка. Простая и надежная, на два ряда. Для нее и ВОМ — вал отбора мощности — не нужен. Цепь шла от редуктора на ось транспортных колес. А если запрячь в копалку тяжеловоза? Даже не одного — в одиночку точно не потянет, да и неудобно посреди гряды ему идти — а сразу двух? Это тебе не «арабы», не «дончаки», а живая машина, «владимирец» весом в тонну, и еще неизвестно: кто перетянет — он или одноименный трактор.

Шпаков не стал запрягать коня в телегу, сразу пошел за вторым. Немного пришлось повозиться с упряжью, пока на глаза не попалась продольная тяга от дискового плуга. Потом Сергей сам выкатил заброшенную копалку. Прикинул, закрепил дюймовыми болтами и отошел, с удовольствием оценил работу.

Такая копалка за день могла поднять шесть гектар. Все, считай, управились, только ищи — куда схоронить. Ведь двадцатое августа — а картошка уже размером с кролика попадается. Не к добру, не к добру, мотал лохматой головой Шпак, с удовольствием слушая, как скрипит и сотрясается земля под могучей поступью коней. В этом был он весь — огромный, наивно гордящийся своей мощью, человек, способный поднять передок трактора, подбросить вверх не пятидесятикилограммовый, но девятипудовый мешок зерна, как раньше, как встарь разгружали баржи. Его сила не была взрывной, не потрясала воображение. Она, силушка, просто жила в нем, и чем тяжелей груз, тем сильней становился Сергей, как дизельный двигатель — без нажатия на педаль газа, да и нет у дизелей, по правде говоря, никакого «газа». Жми на этого человека, дави, хоть бетонную плиту положи — и с изумлением заметишь, что эта плита продолжает тихонечко двигаться, а Шпак, уходя в землю по колено, набычив шею, вздувшуюся венами, кряхтя и постанывая — но все равно прет неподъемную никому другому тягу. Серега как-то хотел даже запатентовать «способ быстрой ручной уборки сена». Суть состояла в следующем: Саша, Наиль и Андрей граблями стаскивали сено в валок, а Шпак становился один на конец поля, брал вилы и сталкивал гряду к другому концу, к дороге. Нечто невероятное, неподвластное разуму было в этом зрелище: человек, стелясь над землей, сопя паровозом — идет, почти ползет, быстро перебирая ногами, а перед ним не копна, не скирда — стог сена, огромный, невообразимый. Сергей знал, что нельзя останавливаться, сколько раз уже было — остановишься, а потом даже не представляешь, как такая гора могла двигаться…

— …оружие… забыл… — матернулся Шпак, разворачивая бравую «двойку». Вспомнив об автомате, Сергей вспомнил, как Гаврила наказал ему «позаботится о Чжао». Или «присмотреть за Чжао»? Чего за ним присматривать, не ребенок, пятеро сыновей, три дочери и остальных родственников до кучи… Теперь Шпаков вспомнил точно: «Сергей, побольше внимания к Чжао».

Что хотел сказать Гаврила? Что имел в виду? Сашка как-то обронил, что эти «сверхчеловеки» говорят только то, что важно, что нужно, не занимаются болтовней. Ладно, думал он, поверим, тем более что и сам не любил заниматься пустопорожним переливанием слов. От лишнего километра ноги не отвалятся. Честно говоря, нехорошо это, стыдно и плохо. В глаза узкоглазые смотреть больно. Ведь это он, Сергей, после четвертой или пятой «проверки документов», после погромов, после щенячьего визга и плача взрослых мужчин, угрюмого молчания женщин, после лающих команд, под которые сжигались нехитрый скарб, хлеб, рыба (тогда Чжао еще занимался рыбой), забирались последние деньги, а некоторых увозили — на день, на два, после чего они, молчаливые и побитые — возвращались, чтобы снова и снова — работать.