— Они перешли в онлайн, — сказал он.

Я думал, ослышался. Он имел в виду «линейный танец»? Монашки уже водят машины, выступают по телевизору…

Потом он добавил:

— У них свой сайт.

— Да ты шутишь — у клариссинок?

— Вот тебе крест, в новостях рассказывали.

Я покачал головой, спросил:

— А как… в смысле… давать им милостыню?

Он выдал мега-ухмылку с черными зубами во всей красе:

— Они принимают все крупные кредитные карты.

Остановился у бара «Бэл», сказал:

— Я сюда.

Я полез за мелочью, но он ответил:

— Не надо, Джек, сегодня день пособия. Но спасибо.

Тут он совсем выбил меня из колеи, развеял немногие оставшиеся иллюзии. Он рассмеялся, сказал:

— Будь у меня сайт, ты бы мне скинул пару фунтов с карты.

Я неубедительно хихикнул, признался:

— У меня ее и нет.

Он показал большие пальцы, сказал:

— Зато сердце у тебя золотое, это лучше любой карты.

Такое дорогого стоит.

Я вдруг, подчиняясь порыву, направился в Шанталлу, проверить Тома Рида, который занимался вышибалами. Задумался, бывает ли такое призвание: просыпаешься однажды утром и со всей уверенностью знаешь, что твоя миссия — поставлять вышибал миру. Дом нашел без труда — двухэтажка с ухоженным садом. Сделал глубокий вдох, постучался.

Время шоу.

Момент, который я всегда любил и ненавидел, не зная до конца, как поднять тему — прямо спросить: «Ты убийца?»

Открыла девушка. Лет двадцати, растрепанная, спросила:

— Да?

— Том дома?

Она гаркнула через плечо:

— Том!

И удалилась.

Я слышал звонки телефонов — бизнес шел бойко. Появился коротышка — лысый, грудь колесом, спортивные штаны и, я не шучу, розовая футболка с логотипом «МЫ ЗАШИБАЕМ»:

— Да?

Я протянул руку.

— Я Джек Тейлор. Вы не могли бы уделить мне время?

— Что-то продаете?

Была не была. Я сказал:

— Это по поводу отца Джойса.

На его лице промелькнула чистая мука — кровоточащая голая боль, а за ней — усталость. Он вздохнул.

— Опять эта хрень.

Я попытался изобразить сочувствие — не самая моя сильная сторона, я сразу смахиваю на мошенника, — сказал:

— Я понимаю, вам должно быть сложно.

Он пристально ко мне присмотрелся, спросил:

— Тоже жертва?

Я понял, что он о растлении, ответил:

— Нет.

Он склонил голову набок, сказал:

— Значит, ничего ты не понимаешь.

Пораздумал, затем:

— Ладно, выделю пять минут. Девушка — моя секретарша, она сейчас по уши в продажах.

Я зашел и прикрыл за собой дверь. Он провел меня на кухню, заваленную папками и бумажками. Я спросил:

— Дела, видимо, идут хорошо?

— Да, полный дурдом. Все планирую снять офис, но кто в Голуэе может его себе позволить? Кофе будешь? Есть только быстрорастворимый.

— Мой любимый.

Пока закипал чайник, он спросил:

— Пьешь?

Скорее утверждение, чем вопрос. Я попробовал изобразить негодование, и он сказал:

— По глазам вижу, по затравленному виду — мне это знакомо. И не только это, вспоминать не хочется.

Он всыпал порошок в чашки, влил воды, сказал:

— Молоко кончилось, вообще все кончилось, кроме спроса на персонал. То есть вышибал, если по-нашему.

Мне стало интересно:

— Как ты попал в такой бизнес?

Он предложил жестом сесть. Я сел, он устроился на стул напротив, сказал:

— А ты как думаешь? Сам был вышибалой, устал, что мне все в лицо плюют, если не чего похуже, решил подняться выше. Семь лет назад, когда город гулял вовсю. Будь ты помоложе, мог бы пристроить и тебя на этот вечер.

Вряд ли, если об этом прослышит Кленси.

— Почему? — спросил я.

Он отпил кофе, сказал:

— Выглядишь дуболомом.

Я решил не развивать тему, не спрашивать, что конкретно он имеет в виду. Явно ничего хорошего.

— Меня попросили расследовать смерть отца Джойса.

Снова та мимолетная боль. Он встал, подошел к раковине, с силой вымыл чашку, сказал:

— То есть обходишь тех немногих, кому хватило смелости заговорить. Трое набрались духу — из множества. Кто тебе платит? Церковь? Нам они точно ни хрена не платят. Но это пока. Правительство тоже пытается нас задвинуть — это, видимо, уже узаконенное жестокое обращение. Единственная сочувствующая судья, Ле Фой? Ее ушли.

В его словах были злость, сила, словно остудившие воздух. Пытаясь разрядить обстановку, я сказал: