Пусть и по разным причинам.

Уэнсдэй — из-за презрения к банальным пережиткам прошлого. А ещё потому, что о «важнейшей семейной традиции» сообщила её мать, на которую младшая Аддамс решительно не хотела походить даже в мелочах.

Ксавье — потому что просто-напросто боялся, что третья их попытка связать себя узами брака закончится также плачевно, как и две предыдущие. Правда, они ещё никогда не заходили так далеко — в прошлые разы все благополучно летело к чертям собачьим ещё на моменте предложения. Но Аддамс вполне могла передумать и сбежать даже в ночь перед свадьбой.

Он бы ничуть не удивился такому исходу.

Но она не сбежала.

Небо на востоке уже разгорается коралловыми лучами рассвета, а Уэнсдэй всё еще здесь — спит совершенно безмятежно посреди исполинской кровати, положив под голову изящную тонкую руку.

Ксавье не может не улыбаться, зачарованно разглядывая её и подмечая малейшие детали цепким взглядом художника. Изумительный контраст чёрного и белого. Надменный излом смоляных бровей, соблазнительный изгиб от природы вишнёвых губ, четко очерченные скулы цвета алебастра.

Во сне Аддамс выглядит совершенно иначе — отсутствие косметики и расслабленные черты лица делают её трогательно-юной.

Совсем девочкой.

Со времен Невермора её несгибаемый жесткий характер только укрепился, и когда Ксавье видит, как перед его невестой робеют видавшие виды копы, он невольно забывает, что ей всего-навсего двадцать четыре.

Вспоминает лишь иногда.

Например, когда в редкие минуты нежности она садится рядом на диван и, уткнувшись лбом в плечо, запускает маленькие ледяные ладошки ему под футболку, заставляя зябко поёжиться. Ксавье молча целует её в висок и заключает в объятия, щедро делясь своим теплом, которого им с лихвой хватает на двоих.

Но обычно Уэнсдэй не позволяет себе нежностей, считая их проявлением слабости — опять-таки, исходя из проклятого рационального мышления.

В этом плане с ней неимоверно тяжело.

Одно неверное движение, одно лишнее объятие, один неуместный, по её мнению, поцелуй — и в Аддамс мгновенно возрождается упрямая жестокая девочка — его соседка по парте на ботанике, регулярно разбивавшая его сердце с виртуозным садизмом.

Но если с ней тяжело, то без неё решительно невозможно, и оттого Ксавье готов мириться с любыми острыми гранями характера.

Уэнсдэй что-то несвязно бормочет сквозь сон и напряженно хмурит чётко очерченные брови. Он очень осторожно придвигается ближе, невесомо касаясь большим пальцем бледной щеки — и едва не зажмуривается от опьяняющего чувства счастья. Кристально-чистого, всепоглощающего, заставляющего сердце замирать, а через мгновение — заходиться в бешеном ритме.

— Я так тебя люблю, Уэнс… — благоговейно шепчет Ксавье, утыкаясь носом в разметавшиеся по подушке локоны цвета воронова крыла. Её гипнотический пряный парфюм окутывает дурманящим облаком, способным заменить даже кислород.

— Не называй меня Уэнс, черт бы тебя побрал.

Голос Аддамс звучит немного хрипло после сна, но в нём уже отчетливо угадываются привычные стальные интонации. Ксавье усмехается и, напрочь игнорируя все инстинкты самосохранения, притягивает её к себе. Уэнсдэй недовольно возится в кольце его рук, пытается освободиться, но явно без особого энтузиазма — иначе он бы давно валялся в нокауте.

— Ты меня задушишь… — ворчит Аддамс, но тут же оставляет лёгкий, почти целомудренный поцелуй на его щеке. Она до сих пор соткана из множества противоречий. — Лучше бы кофе принёс.

— Кофе на голодный желудок вреден, — уже в тысячный раз повторяет Ксавье.

Он уже не первый год пытается приучить её завтракать по-человечески, но все упорные старания разбиваются об ответное невероятное упрямство. Сила действия равна силе противодействия. Кажется, так их учили на физике в академии. Впрочем, Ксавье мало что помнит из школьной программы последних двух лет — ведь в это время он всегда был слишком занят разглядыванием странной новенькой.

— Ты раздражаешь, как заевшая пластинка, — Уэнсдэй решительно выворачивается из объятий и садится на постели спиной к нему, подобрав ноги под себя.

— Я тоже тебя люблю, — усмехается Ксавье, невесомо проводя пальцами по её выступающим хрупким позвонкам.

Он не видит её лица, но точно знает, что в этот момент Аддамс закатывает глаза.

И что с вишнёвых губ срывается беззвучное: «Я тоже».

Мерную утреннюю идиллию нарушает настойчивый стук в дверь.

Уэнсдэй машинально выпрямляет спину, словно в позвоночник разом вставляется металлический стержень, и уже через секунду от её сонной расслабленности не остаётся и следа.