— Часа в четыре.

— Из Хаиши идут машины в Местию?

— Да кто его знает, когда идут, а когда нет.

Писатель замолчал. Попутчики его некоторое время еще поговорили о погибшем, потом о несчастных случаях вообще и в конце концов перешли на другие темы.

Дорога спустилась со склона в долину, и оглушительный шум реки на время стих. Машина шла мимо кукурузного поля, отделенного от дороги изгородью, в конце поля виднелся амбар, крытый соломой. Солнце пекло нещадно, и тень от деревьев, растущих вдоль дороги, не могла защитить от палящих лучей. Но вот дорога снова вернулась в ущелье, и снова зашумела река. Дорога тянулась вдоль реки, вернее, над ней, над ее быстрым течением, таким грозным, что писатель снова подумал — в случае чего, можно ли выплыть, выбраться из этого водоворота?

Он как раз был поглощен этой мыслью, когда машина внезапно остановилась возле пацхи, крытой тростником. Над крышей вился дымок. Пацха стояла на земле, но балкон, к ней пристроенный, висел над самой рекой. Шофер выскочил из кабины, вошел в пацху и быстро вышел обратно.

— Чего остановились? — спросил писатель.

Шофер о чем-то переговорил с мужчиной, который сидел рядом с ним в кабине, потом они оба вышли на дорогу и начали о чем-то говорить так быстро, что писатель ничего разобрать не мог.

— Почему мы стоим? — спросил он снова.

— Здесь столовая, водитель обедать будет, — ответил Уча.

Писатель взбесился.

— Слушай, друг, ты же только обедал! — крикнул он шоферу из кузова.

— А я снова проголодался, дорогой, — пояснил шофер и невозмутимо продолжил беседу.

Кое-кто из пассажиров выпрыгнул из кузова и пошел в столовую. Начали спускаться женщины. Соскочил и Уча. Был он широкоплеч, с мозолистыми большими руками трудяги, в чувяках и таких же залатанных, как у писателя, брюках. Писатель встал одной ногой на колесо, вторую тоже перенес через борт и спрыгнул.

Камешек, выскочивший из-под его ботинка, угодил в ногу одной из женщин, и она недовольно на него покосилась. Возле пацхи, в тени лежала старая овчарка и поглядывала на прибывших с выражением, не обещающим ничего хорошего.

Писатель вошел в пацху и, прежде чем подойти к прилавку, заглянул в кухню через окошко, вырезанное в стене. Худая женщина в платке мешала большой деревянной лопаткой гоми в котле, висящем над огнем, стены в кухне были закопченные, черные. В самой пацхе, на стене позади прилавка висели нанизанные на веревку сухие круги сулгуни. Пол в пацхе был земляной. Рядом с входной дверью окно, у окна стоял длинный стол с длинными скамейками по обе стороны. Другая дверь выходила на балкон, внизу под балконом протекала река, и создавалось впечатление, что стоишь на палубе маленького пароходика, плывущего против течения к истокам реки. Приятно было глядеть на быструю воду, приятно ощущать на лице ее прохладные брызги.

Балкон был перегорожен занавеской. За нею сидел водитель и еще несколько человек в ожидании обеда. Они о чем-то разговаривали. Писатель снова вошел в пацху. Молодой буфетчик, голубоглазый и светловолосый, резал огурцы и помидоры для салата. Писатель взглянул на ящики с пивом, громоздившиеся в углу.

— Холодное? — спросил он.

— Теплое.

— А что можно поесть?

— Гоми и сулгуни.

— Еще?

— Салат.

— И больше ничего?

— Ничего.

— Давай гоми и сулгуни, и еще салат.

Писатель сел за стол и только тут заметил Учу, который сидел на другом конце длинной скамьи и уплетал гоми с сыром. Когда буфетчик принес еду, писатель попросил у него две бутылки пива, одну оставил себе, вторую протянул Уче.

— Спасибо, — Уча отпил пиво. — Ух, какое теплое…

Писатель ел безо всякого аппетита. Он догадывался, что до вечера ни до какого Бечо не доберется. А от Бечо ему надо было еще долго идти пешком, и перспектива блуждать по горам среди ночи совсем его не вдохновляла. Через открытую дверь он видел овчарку, лениво бредущую по двору, ту самую, что лежала на крыльце, когда они подъехали, и она напоминала ему обо всех злых псах, существующих на этом свете. Вполне возможно, что ночью ему встретится несколько или один из таких псов — и того вполне достаточно. Одним словом, путешествие не сулило никакой радости.

Писатель не съел еще половины гоми, а к салату и вовсе не притронулся, когда перед машиной Джуджгу остановился грузовик, уставленный пустыми ящиками. Из грузовика вылезли трое и вскоре появились в пацхе. Самый высокий из них был в соломенной шляпе, второй — в сванской шапочке, третий совсем без шапки. Пожалуй, он и был шофером — крутил в руках ключи от машины.

— Здравствуйте, — приветствовали они буфетчика и посетителей.

— Здравствуйте и вы, — ответили им дружно.

Шофер сел рядом с Учей, а двое других подошли к буфету.

— Слушайте, неужели это правда, что Кочия… — спросил буфетчик.

— Правда, — вздохнул высокий в соломенной шляпе, снимая ее и отирая пот со лба.

— Бедный, бедный Кочия! — Буфетчик замотал головой.

На минуту наступило молчание.

— Вчера как раз в это время он сюда заехал, — продолжал буфетчик.

— Он случайно не пил? — спросил высокий в шляпе.

— Да нет, что ты! — Буфетчик вышел из-за стойки. — Вот здесь он сидел, — показал он место на скамье рядом с писателем, тот оглянулся, словно надеясь увидеть человека, о котором шел разговор.