— Счастливо оставаться! — попрощался пришелец.

— Будь здоров!

И путник зашагал прочь. Он быстро пересек пастбище и вышел к хребту. Глубоко внизу виднелась подернутая дымкой долина. Его было потянуло обратно, туда, в ту долину, захотелось вернуться, потому что он очень любил землю, которая расстилалась у подножия хребта. Но он перевел взгляд на горбатую гору, стоящую впереди, как цель, и она снова повлекла его к себе своими таинственностями, величием и неприступностью. Он ощутил новый прилив сил и упрямо пошел вперед. Вдали, среди сверкающих ледников, заметил он движущуюся ленту реки и решил перейти ее до захода солнца. А солнце опускалось, растекалось по горизонту кровавой горячей полосой. Все выше поднимался он. Редела трава, там и здесь встречались побеги рододендрона. Потом под ногами захрустела галька, и только ее хруст нарушал неподвижную, всепоглощающую тишину, равнодушную, как неотвратимость. Горы молчали. Все выше поднимался он по склону, и прозрачный, снеговой ветер с вершин овевал его.

Глубокая пропасть внезапно разверзлась под ногами, он замер на краю обрыва и заглянул в мрачный провал. Тьма клубилась в нем, а на дне его белела пенная и холодная, как смерть, река. Чувство одиночества пронзило путника. Он обернулся, смерил взглядом пройденный путь и попытался найти старика, но того уже не было видно. Склоны гор тонули в тени, и он понял, как давно оставил пастбище. Сейчас он был совершенно один. Почему? Ведь он мог и не быть один? Но он понимал, что это — судьба, от которой никуда не скроешься. То, что однажды случилось с тобой, повторяется бесконечно, только в различных обличьях; меняется лишь форма, а сущность остается неизменной. Внешние условия меньше влияют на человека, чем его внутренняя сущность. Именно она направляет путь каждого. Судьба — это твоя внутренняя сущность, создающая и определяющая тебя, как личность, данная тебе раз и навсегда и никогда не меняющаяся.

Именно она привела его сюда. Собственная судьба расстелила перед ним этот путь, и было очевидным, что иначе и не могло быть. Он непременно должен подняться на голубую гору, на вершине которой дочь владыки полей порхает с цветка на цветок, с былинки на былинку, присаживается на мгновение и поет божественным голосом. Ему хотелось увидеть ту красоту, тот мир, где царит полная гармония. Странная внутренняя сила толкала его вверх. Именно она вела его от светлой равнины, населенной городами и деревнями, шумом и движением, людьми и жизнью, оторвала от всего, что было дорого ему и что он все-таки решился покинуть. Он глубоко вздохнул и пошел дальше. Камни скользили из-под ног, спуск был крут, и он все ускорял шаги, не в силах остановиться, прыгал с глыбы на глыбу, налетал на кусты, порвал одежду; инстинкт самосохранения управлял им, он прыгал, хватался за ветки кустов, пытаясь задержать хоть на мгновение свой стремительный бег, скользил по осыпи и вдруг, споткнувшись, стремглав полетел вниз, скатился с откоса и распластался на каменистом берегу. Силы оставили его, и ему показалось, что он уже не поднимется, но он превозмог себя и встал. Резкая боль пронзила все тело. Он стоял на берегу реки, оглушенный ее грохотом, и казался себе песчинкой среди этих каменных громад. Но что представляют собой такие горы в грандиозном величии вселенной? Ведь и они обречены на неподвижность. Ощущение некоторого бессилия этих каменных великанов было отрадно ему. Но кто знает, может быть, горы не столь неподвижны, как представляется людям, может быть, их движение происходит в также вековые промежутки, что оно совершенно незаметно нашему глазу? Горы не неизменны, они разрушаются, мельчают, возникают вновь. Вечно только это постоянное видоизменение, но, может быть, и оно подвержено действию какой-либо иной силы?

«Может быть, и царевна цветов — реальность?» — подумал он, наклоняясь к реке и трогая рукой воду. Вода была ледяной. Смеркалось. На том берегу поднималась в небо крутая каменистая стена. Вершины горы не было видно. Вблизи она выглядела не такой голубой и манящей, какой представлялась с равнины. Но раз он пришел сюда — надо подняться. Раз начал, должен выполнить задуманное до конца. Он нашел брод, шагнул в воду, и у него сразу перехватило дыхание. Вода была такой же холодной, как и его цель, оторванная от земли и неба и существующая только в себе самой. На минуту пустой и бесплодной представилась ему вся его затея, но он отогнал это сомнение. Передохнув немного, держась за мокрую глыбу камня, он оторвался от нее, нащупывая ногой скользкие голыши, достиг середины реки, и вдруг смолк гул воды и с берега донесся чей-то голос:

— Вернись!

Он оглянулся, берег был пуст.

— Вернись! — снова позвали его, и он узнал голос Миха, своего младшего брата. Как ему хотелось обнять сейчас Миха, прижать его к груди. С какой радостью он избавился бы от вечного одиночества, которое было его судьбой, его внутренней природой.

— Вернись! — взывали к нему Миха и Алиса. Но как он мог вернуться, как он мог быть не тем, кем был? Он не мог противиться судьбе или своей одержимости, которая толкала его к тому берегу.

— Вернись, вернись!

Он узнал голоса Дзуку, Шамиля, Мейры и чьи-то незнакомые, не различимые в общем зове.

— Вернись, вернись! — Все новые и новые голоса вливались в отчаянный крик. Как он любил всех, кто звал его сейчас, как ему хотелось быть таким же, как они, но судьба или внутренняя сущность тащили его вперед. И он упрямо рассекал водовороты, с каждым шагом приближаясь к безмолвию.

Наконец он вышел на берег. Голоса рассеялись. Что это было? В полном молчании неслась река, бурля и пенясь на перекатах. «Наверное, я оглох», — подумал он.

Он опустился на мокрые камни, откинулся спиной к скале, снял ботинки и вылил из них воду. Потом снова надел мокрую обувь, затянул шнурки и встал. Мгла застлала небо. Кое-где мерцали одинокие, далекие и холодные звезды, и внезапно он забыл обо всем. Всем существом внимал он диковинному безмолвию. Он стоял у порога царства владыки полей. Кем был владыка? Богом? Он этого не знал и хотел узнать.

Он приложил ладонь к холодной скале, наткнулся на трещину и подтянулся на руках. Поднявшись, нащупал ногой выступ, уперся, дрожа от напряжения, поднял руку, ухватился за складку на камне и поднялся еще. Медленно полз он вверх, прижимаясь грудью к безжизненному телу скалы. Через полчаса ему показалось, что сверху доносится пение. Он прислушался, но услышал только, как часто бьется его сердце.

Перевалило за полночь, когда он понял, что на вершину ему не подняться. Внизу ничего не было видно. Он нащупал узкую трещину, запустил в нее пальцы, прижался к стене и замер. Ему вспомнилось детство, высокие, как эта скала, дома, окружающие двор. На широком дворе стоит он, маленький мальчик со светлой челочкой, в коротких штанишках, и слушает бродячих музыкантов. Слепой скрипач, склонив голову, медленно водит смычком, плешивый уродец-гитарист сиплым басом тянет печальную песню, непонятную и странную. Он ясно вспомнил дребезжание гитары, горестный плач скрипки, и та жалость, от которой он чуть не плакал тогда, снова защемила сердце, и он понял, что ему никуда не убежать от жалости и боли, заставлявших его мечтать о прекрасном и гармоничном мире, в котором все было определенно и где царствовало беспредельное добро. Он вспомнил, как бросали мелочь высунувшиеся из окон люди, и он сам, маленький мальчик в коротких штанишках, застенчивый и слабый, простодушный и непосредственный, бегал по двору, подбирал деньги; он вспоминал алчный взгляд гитариста, который механически тянул песню, не отводя глаз от своей шапки, лежащей на земле, в которую светлоголовый малыш ссыпал подобранную медь, и… Он потерял уверенность в том, что когда-нибудь достигнет заветной вершины. Он понял, что никогда не поднимется на нее, потому что нет никакого иного мира, кроме того, единственного, который он оставил внизу.