Однажды, в конце вечера, аккордеонист громко объявил:

— Дамы приглашают кавалеров!

Девушки приглашали своих знакомых и поклонников.

И к Мушни подошла какая-то девушка и пригласила его наклоном головы.

Мушни растерялся: во-первых, он не умел танцевать, а во-вторых, всегда подшучивал над товарищами, такими неуклюжими в грубых солдатских сапогах.

— Я не танцую! — отказался он.

— Почему?

— Не умею.

— Я вас научу.

— Трудное дело.

— Совсем нет, было бы только желание.

Девушку звали Таней, и в тот вечер Мушни пошел ее провожать. Таня жила с двухлетней дочкой, год назад она разошлась с мужем. Работала на фабрике.

Два месяца Мушни провожал Таню с танцев домой. И однажды остался у нее. До утра. И на танцы ходить перестал. Как выдастся свободная минута — бежал к Тане в ее уютный домик на самом краю города, на берегу реки. Привык. Если не видел ее долго, тосковал.

Отслужил свой срок в декабре. Что делать дальше? Куда ехать? Воспитавшая его бабушка — да и та не родная — давно умерла, оставив ему в наследство швейную машинку, старинный буфет и пустую комнату. К кому же возвращаться? Кого радовать? И Мушни остался с Таней.

До весны они жили вместе. Мушни работал шофером, счастливый, спешил с работы домой. И хотя просторные заснеженные поля с пирамидами терриконов не были родными, чувствовал он себя здесь своим. Его любили. О нем заботились. У него было все, без чего он так страдал раньше.

Но когда наступила весна, тронулся лед, дрогнул застывший воздух, Мушни загрустил. Потянуло его назад, к прошлому. Подолгу стоял он у реки, скинувшей зимний панцирь, и смотрел на пароходы, идущие на юг. Четыре года не видел он родины.

— Останься, Мушни. — Таня плакала. — Нам так хорошо вместе.

Но Мушни не мог остаться. Он был полон самых радужных надежд. Поедет домой, устроится, выпишет к себе Таню. Ну, а не устроится, вернется обратно.

— Ты не вернешься, — сквозь слезы твердила Таня.

— Вернусь, — успокаивал он ее.

Вот уже два года прошло, а он и не вернулся, и не устроился. И о Тане вспоминал все реже. И не верил, что все то было на самом деле, что Таня верна ему, ждет. Зачем ему на разведенной жениться, да еще с ребенком? Разве девушек мало? Несмотря на это, он не раз порывался поехать к ней, но вновь и вновь становился поперек своему желанию. Что было — прошло. Новая жизнь затянула его.

Первое время Таня часто присылала ему полные отчаяния и мольбы письма, но он не отвечал. Да и какая молодуха будет ждать и хранить верность так долго? Жизнь коротка, каждый старается урвать для себя побольше, и никто ни во что не верит. Любовь? Разве кто-нибудь кого-нибудь любит так, без всякой корысти? Любят потому, что ждут пользы или удовольствия, или еще чего-нибудь. Почему Таня должна любить Мушни? Почему она должна ждать его? Чепуха все. И все прошло, как сон.

Запуталась жизнь Мушни. Начал он работать шофером, бросил, надоело. Полюбил книги, стал мечтать об институте, устроился в геологическую партию. И тут три дня назад повздорил с начальником и ранил его выстрелом в ногу. Теперь, наверно, его засудят. Вот она, реальность. А все остальное — сон. Если бы он успел вовремя отсюда смыться, еще, может, выкрутился бы. Но не успел. А теперь все равно: хочешь — свой вывих лечи, хочешь — сиди на аэродроме и жди милицию. Другого выхода нет.

Тем временем подъем кончился, Мушни вышел из лесу на луг и увидел Тапло, сидящую на валуне. Неподалеку расположились в тени деревьев местные ребятишки. Они посматривали на Тапло и Мушни, девочки не прекращали вязать. За лугом возвышалась лысая гора, а рядом с ней — гора пониже, густо поросшая лесом.

— Идешь, как на прогулке, братец, не торопишься! — крикнула ему Тапло.

Мушни бросил пиджак у ног Тапло и лег на него. Усталый, потный, он посмотрел на девушку снизу, сначала в глаза, а потом оглядел ее всю с ног до головы.

Тапло заерзала на камне и натянула подол на колени.

— Рука болит, сестрица, не могу скакать, как ты, — в тон ей ответил Мушни.

Тапло улыбнулась и поправила волосы. Лицо ее раскраснелось от быстрой ходьбы.

— Если не секрет, скажи, в кого ты стрелял?

Мушни снова пристально посмотрел на нее. И ответил негромко и спокойно.

— Если тебе интересно, скажу. Я ранил очень плохого человека.

— За что?

— За то, что он на старика руку поднял.

— А кем тебе приходится старик?

— Никем.

— Так чего же ты лез?

— Э-э, тебе легко говорить.

— А что теперь делать будешь? — опять спросила Тапло.

— Ничего.

— А если арестуют?

— Пусть.

— Тебе что, охота в тюрьме сидеть?

— Почему бы и нет? Надо попробовать и это.

— Ты можешь серьезно поговорить с человеком?

— Серьезно я могу говорить только о любви. Хочешь? — Мушни засмеялся. Ему казалось, что для женщин нет ничего важнее любви. А сам он теперь считал, что из всех отношений между людьми самые непрочные, ненадежные — это любовные.