Мушни, безуспешно преследующий в горах вместе с пастухом Гота конокрадов, убивших Квирию, пытается, в сущности, тем самым хоть немного приблизить приход подобной гармонии, восстановить, отомстив, справедливость. Но он и сам — преследуемый, за ним по пятам движется погоня, дабы покарать за выстрел у геологов… Две случайности, два выстрела, два преследования, две жизни, сложившиеся так и не иначе по воле и силе обстоятельств.

Мушни, столь долго боровшийся, ощущает наконец ее, эту силу. Он достигает пропасти, пути далее нет, а погоня — все ближе. «Над пропастью туман, поглотивший все: и скалы, и кустарники, и ощущения, и страхи, и воспоминания». Последняя черта… «Мушни кажется, что он стоит у огромного окна в какое-то неведомое и бесконечное белое пространство. «Куда бежать? — думает он. — Все равно никуда не уйдешь».

Мушни понимает, что обречен. Он воспринимает возникшую ситуацию как метафизическую. Погоня здесь — только перст Судьбы, ее исполнитель. Не случайно в этом, последнем в повести абзаце про преследователей вдруг сказано «они» (а до этого мы имели возможность прекрасно их рассмотреть, был подробный до мелочей портрет), и местоимение это выделено жирным шрифтом… Гегешидзе, как и всегда, до конца, до неопровержимой однозначности ставит акценты, выводя напряженную, ищущую свою прозу к последнему выводу, последней ясности… Он не любит многозначительностей в финалах. Для него это — излишняя и ненужная роскошь. Слишком много сил было затрачено в поиске, в погоне за истиной о человеке в этом многоликом, текучем, быстро изменяющемся мире, чтобы еще и финал был многозначен!.. Н е п о т р у д а м; это было бы просто несправедливо.

Вот и в «Расплате» повествование выходит в финале своем к окончательной неопровержимости вывода, венчающего все, «подводящего черту»… Жестокость зла и пагубна, ибо она нравственно опустошает и унижает человека, способная посеять в его душе лишь тоскливую мучительную пустоту.

В рассказе этом — двое детей-сирот, живущих у бабушки, и Резико, старший из них, всегда старается быть защитой и опорой младшему. Это — норма, так должно быть, но норма вдруг смещается, почти исчезает, и изгиб этот страшен, дик и непонятен, если посмотреть со стороны, извне, чужими глазами. Еще бы — Резико, сам Резико жестоко избил своего младшего брата. Почему?!

«Резико вспомнил, что у них нет матери и вообще никого нет ни в каком краю земли. Он ощутил щемящую жалость к брату, единственному родному существу, и вдруг неожиданный гнев так перехватил гортань, что он не мог продохнуть. Он не знал, кто виноват в этой внезапно нахлынувшей ненависти и злобе — брат ли, он ли сам, или кто посторонний, — но он дико ненавидел кого-то, ненавидел невыносимую злобу, которую испытывал сейчас, неистово махал прутом, стараясь отогнать эту тяжесть и горечь, и… бил своего брата».

Злоба обездоленного, обойденного судьбой (опять — судьба!) ни за что ни про что. Злоба, не имеющая выхода, замыкающаяся и задыхающаяся в себе самой, себя же обреченно ненавидящая за то, что она есть, пришла вдруг… Психологически это очень точно, убедительно и — очень страшно. Человек, способный испытать ее, несущий в себе т а к о е, — уже сильно душевно травмирован, если не искалечен. Приступ внезапного бешенства Резико не что иное, как закономерный, лишь дремлющий в его душе до поры до времени результат мирской неустроенности, обделенности. Ведь все, почти все сызмала имеют то, чего Резико непоправимо и навсегда лишен — любви и тепла близких. Старших, родителей, к которым можно прислониться, найдя у них защиту и поддержку. Одиночество, злое, горькое, ненавидящее себя самое и готовое излиться в любой момент. И все это — в мальчишеской, еще детской судьбе…

Собственно, одной подобной идеи, одного ее неожиданного и очень острого поворота — Резико, избивающий искренне им любимого младшего брата, — было бы уже достаточно для создания психологически острого, резкого и драматического рассказа… Но Гурам Гегешидзе идет дальше — мы видим Резико в бешенстве и злобе во второй раз, и теперь они излиты на обидчика его младшего брата, некоего Омари.

Резико полон решимости мстить. В этой готовности, конечно, есть желание просто защитить братишку, да так, чтобы другим неповадно было. Но есть, бесспорно есть, и стремление к самоочищению, искуплению собственной недавней жестокости и, конечно, та постоянная в Резико злоба обездоленного, о которой мы уже говорили.

И первое, и второе, и третье выводят в конечном счете рассказ к проблеме страстно утверждаемого гуманизма. Подлинность и вечная неподдельная ценность, необходимость его — для самого Резико, для его маленького братишки, для Омари, для всех людей и судеб! — очевидны в «Расплате». В этом смысле рассказ — словно призыв к тому лучшему, самому ценному, что должно, обязано быть в каждой человеческой душе!.. Ибо иначе она — пуста, горька и обездоленна.

Да, Резико готов мстить, и намерение это продиктовано вроде бы самыми благими мотивами. Но… Что же возникает в итоге? Смотрите: по пустынной вечерней дороге влекутся две фигуры. Одна — это Омари — стремится уйти, оторваться, другая — Резико — догоняет, догоняет с мрачным и молчаливым упорством. Когда это происходит, сыплются удары, жестокие, страшные, и вновь Омари пытается уйти, и вновь Резико следует за ним.

«Они шли по пустой дороге, окруженные кукурузными полями. Дождя не было, солнце зашло, темнело, и грусть объяла траву и землю. Резико не думал о брате, не жалел его, не было жаль и себя, но чувствовал, что ненависть, которая продолжала распалять его сейчас, не заглушила ту боль в душе, что мучила его после того, как он избил брата. Кому он теперь мстил? Омари, самому себе? Жизнь часто поворачивает так, что, как бы ты ни бился, ничего не можешь изменить. Резико был не в состоянии разобраться…