…Усталость приглушила злобу. Они стояли в двух шагах один от другого, избитые, в синяках, и ночь в этом пустынном поле была страшна, как последние минуты жизни. Они стояли друг против друга, отторгнутые от… любимых мест, оставленные наедине со своими страстями и судьбой, а вокруг расстилалась нестерпимая темнота».

Применительно к этому отрывку почти кощунственно звучит слово «пейзаж», хотя он здесь явно присутствует, более того — ощутимо «работает» на ситуацию… Кощунственно — настолько глубока и страшна психологическая подоплека изображенного.

Один — более слабый — нападает и мстит, не сознавая толком, кому и за что, другой — более сильный, поскольку он старше, — закономерно, в ы н у ж д е н н о обороняется, жестоко избивая того, кто и так несправедливо обойден, повержен судьбой. И оба платят, р а с п л а ч и в а ю т с я (вспомним название рассказа!) за глухую, непробиваемую стену неизбежного отчуждения двух разных людей, разно сложившихся судеб…

Одни в черном, ночном поле (а драка началась еще до наступления тьмы), и эта ночь, густым покровом окутавшая землю и двух маленьких людей, разделенных, но и связанных узами непоправимого одиночества, полнейшего непонимания одного другим, давит им на плечи, душит своей тьмой.

Пейзаж?.. Философская, «притчевая» ситуация и фигура? Боль за человека, за его обездоленность, одиночество — так уж сложилось! — среди иных, окружающих людей?.. И первое, и второе, и третье, но тесно «впаянные» друг в друга в неразрывном и страшном синтезе, причем боли — больше всего, я думаю.

Ибо тяжелее всех расплата самого Резико… Он будет нести свою ношу и дальше, по всей своей судьбе и жизни. Ведь вот он, финал.

«Резико стоял и смотрел. Он понимал, что все кончилось (Омари нравственно сломлен в этом неравном поединке, он бьется в истерике, так как не понимает, не понимает, чего нужно этому, словно взбесившемуся Резико. — И. Ш.). И удивлялся (Резико. — И. Ш.), что радость не приходила. Наоборот, душа ныла еще сильней, и он не знал отчего… Месть не изменила ничего… Он возвращался домой, а мир вокруг был неоглядный и темный, как безутешная тоска».

Вновь Гегешидзе ставит окончательный, не подлежащий пересмотру и переосмыслению акцент, избрав для этого на сей раз заведомо болевой, глубоко ранящий, западающий в память и душу «плацдарм» — жизнь подростка, ребенка. Он словно — сам же! — ищет исток, начало судеб и характеров многих своих «странных» героев — Вамеха, Дзуку и Шамиля из «Грешника», Мушни из «Погони»… Они одиноки в потоке жизни, среди окружающих их людей. Одиноки до тех пор, пока не найдется в мире родная им, все в них п о н и м а ю щ а я душа, готовая, способная растопить в этом понимании холод непознанности, обособленности… Но такое, увы, бывает нечасто.

Те же, кто, обретя подобный дар, отринут его, как Вамех, — совершат тяжкий грех. Против себя, против близких своих, против главного «Закона вечности», если вспомнить Нодара Думбадзе… Закона, согревающего и объединяющего людей, дающего им покой и счастье.

Вне его — немыслима, невозможна человеческая любовь.

Об этом — «Апрель», рассказ удивительный, прекрасный, жестокий и справедливый (да, да, именно так — справедливый!), преисполненный противоборства жизни и смерти, прекрасного и безобразного, низкого…

Умирает старый Бахва. Он пожил на свете, много видел вёсен, цветущих, благоуханных апрелей, и вот он, последний. Пришел…

«— Чичико, помоги! Дайте хоть эту неделю продержаться, а там видно будет, — жалко умоляет Бахва.

— Не отчаивайся, возьми себя в руки, все исправится…

— Умираю я, чтоб вам провалиться, умираю!

Качается открытая на веранду дверь, душераздирающе скрипят ржавые петли».

Утверждаю: одного этого маленького, в несколько строк отрывка достаточно, чтобы понять, с прозой какого класса, уровня имеем мы тут дело… В «Апреле» вообще (как и в «Расплате») «чисто художественный» дар Гегешидзе, его умение видеть и раскрыть перед нами мир — в нужном, искомом ракурсе и с необходимой «подсветкой» — выразились, на мой взгляд, особенно ярко.

Удивительно все в этом, только что приведенном отрывке точно и очень — неоднослойно… Смотрите: умирает человек, хочет жить, до бешенства, до крика, а ему говорят: «Не отчаивайся», говорят: «Возьми себя в руки» (!). Как им, живым (а Бахва уже одной ногой в могиле, от постели его — уже смердит), здоровым, понять Бахву?.. Пропасть между ними, пропасть, и никакой мост через нее не выстроить, не перебросить! Никому еще и никогда это не удавалось… А мир — стоит, а жизнь — идет, ничуть ни в чем не меняющаяся от того, что вот уходит человек, навсегда ее покидает. Покидаешь? Покидай! Скрипят ржавые петли, качается верандная дверь.

Апрель, солнце, свежесть, роса на листьях, на траве и — торопящаяся к Бахве смерть, несущая мрак, тление, небытие.

Этот контраст между всегда прекрасной, всегда мудрой, вечно живой природой и бренностью людского бытия, безобразным, отталкивающим его концом усугубляется, подчеркивается еще и нравственным, моральным несовершенством человека.

Чичико, сирота, выросший в доме Бахвы, намерен взять от жизни «свое», стать, наконец, ее хозяином. Слишком долго был он глупо робок, пора образумиться… Есть Жужуна, она всегда ему нравилась, так в чем же дело?